У Вас отключён javascript.
В данном режиме, отображение ресурса
браузером не поддерживается

Virizan: Realm of Legends

Объявление

MahavirJainaLysanderLevana
09/07 Готовьте кошельки, ведь для покупки наконец доступны артефакты и зачарованные вещи! Подробнее прямо по ссылке.
17/06 Летняя сюжетная глава официально открыта!
03/06 Не пропустите объявление - весь Виризан официально встречает лето! Что же оно нам принесет?
01/06 Первый день лета: море, солнце и... новый дизайн!
29/05 Открыт второй квест приключенческого направления - "Доносится песня из глубокого леса", первый же вы можете прочитать и оценить здесь.
25/05 Весенняя глава практически завершена: часть квестов доиграна, часть подходит к концу. В связи с этим мы открываем запись на лето!
10/03 Вашему вниманию представляем иллюстрированный бестиарий нашего мира.
08/03 Весенняя сюжетная глава официально запущена! Следите за очередностью и не забывайте поддерживать соигроков позитивом.
01/03 По просьбам трудящихся мы вводим систему дайсов - отныне вы можете отыгрывать непредсказуемые сражения, как магические, так и классические. Подробнее читаем здесь!
01/03 Вопреки минусовым температурам за окном у нас весна! Встречаем новым дизайном и некоторыми дополнениями, которые будут скоро-скоро - не пропустите объявление!
09/02 Дамы и господа, просим вас отметиться в опросе "Как вы нас нашли?" и тем самым помочь развитию форума!
01/02 Внимание, внимание всем скайхайцам! Стартовали всекоролевские выборы нового кинна, всем сознательным гражданам пройти на избирательный участок и отдать голос за достойнейшего.
04/01 Стартует очередная костюмированная мафия, спеши поучаствовать в детективной истории по мотивам «Убийства в восточном экспрессе». Также напоминаем, что еще можно отхапать лот в лотерее и подарить новогодний подарок.
24/12 Даем старт сразу двум праздничным забавам: не забудьте отдать свой голос в Virizan New Year Awards и получить маску на флешмобе!
18/12 Что это за перезвон колокольчиков в воздухе? Да это же виризанский Тайный Санта доставляет подарки! Обязательно загляните под свою пушистую красавицу. С наступающим вас!
09/12 Зима официально захватила Виризан, оставив своё послание на доске объявлений - не пропустите его и открытие новой сюжетной главы!
01/12 Встречаем зиму новым дизайном. Но не спешите расслабляться, это ещё не все: в преддверии Новогодних праздников мы решили растянуть приятности на весь месяц, так что объявляем декабрь месяцем дополнений, обновлений и маленьких милых сюрпризов. Не переключайтесь.
17/11 Внимание, внимание! Вот-вот стартует первая на Виризане мафия, спешите записаться!
13/11 Дамы и господа, обратите свой взор на Королевские семьи и персонажей, которые ждут тех, кто вдохнет в них жизнь!
28/10 Подошло время для открытия хеллоуинского флешмоба - на неделю мы меняем лица и сами становимся на место персонажей страшных историй.
25/10 Дан старт третьему сюжетному эпизоду - авантюрное соревнование между ирадийскими пиратами и торговцами-мореплавателями.
14/10 Этот день настал: стартовало сразу два сюжетных квеста для севера и юга, обсудить которые можно здесь. Творите историю, товарищи!
02/10 Дорогие наши друзья! Напоминаем, что сегодня последний день брони внешностей и ролей с теста. Собираемся с силами и дописываем анкеты.
23/09 Свершилось! Виризан открывает свои двери для всех приключенцев, желающих оставить след в истории мира и стать настоящей легендой. Выбирайте свой путь, друзья и... добро пожаловать!
▪ магия ▪
▪ фэнтези ▪
▪ приключения ▪
▪ средневековье ▪

▪ nc-17 ▪
▪ эпизоды ▪
▪ мастеринг смешанный ▪

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Virizan: Realm of Legends » Свершившееся » коли хочешь отыскать меня, встань на волчий след


коли хочешь отыскать меня, встань на волчий след

Сообщений 1 страница 30 из 33

1

коли хочешь отыскать меня, встань на волчий след
https://78.media.tumblr.com/tumblr_mehegfCPlb1rogb13o1_500.gif
лисандр голдвин & атайр айнсон, окрестности йольских гор, 12.03.986, сумерки

звери шли за солнцем по пятам, чтоб не видать рассвета, а весна палила по цветам огнем другого цвета.
опустилась ночка тёмная, чащи хмурые, огромные отпечатки лап моих во мхах сохранят навек.

Мы все однажды приходим к дороге, не всегда выбирая путь, но точно зная, что не идти - смерть. Божественная длань натягивает наши нити словно поводья, подводя к черте, за которой одно лишь - встреча. Снег ещё не сошел с полей, но сойдет с душ.

+4

2

Узри падение кропотливо возведенного тобой мира, позволь взгляду проводить рассыпающуюся башню твоих надежд - фундамент всего, что тебе ведомо, пропитался кровью, что ныне стекает и по этим холеным рукам. Вы все были слишком слепы и глухи, эгоизм возведя в абсолют, в той степени, при которой любая поверхность становится зеркальной. Разве не поэтому в столице не заметили, что к соседним же землям подбираются бандиты, дабы собрать свою жатву? Разве не потому мать старших кинесвитов отвернулась от горя собственных родичей? Блеск золота венцов власти держателей северной короны заменил им свет солнца, и из-за этого они остались незрячими, открыв глаза и узрев правду лишь в последний момент, когда падение уже было не остановить: так закончилась эпоха эрлов Файстолла, сиятельных Раннемундов, некогда стоявших позади трона и обладающих настоящей властью в этих краях и за их пределами. Зима закончилась, так почему же весна не наступает?
«Сын наш, сын наш, сын наш», - шепот множится в светлой его голове, когда пальцы кинесвита ложатся на постамент святыни в земной обители богов, и понять отчаянно сложно - то ли это его собственное безумие, то ли вечные действительно отвечают на его зов. Маги не могут быть отмечены богами, но это не значит, что им не дозволено просить: кинесвит не просит, но молит, взывая к подлинным властителям всего сущего на земле. «Укажите мне путь, дайте мне цель - и ничего больше не надо», - угли его тлеющего сердца всё ещё взвиваются искрами, ведь даже в самые темные дни с ним оставалась его надежда. Он не вполне осознавал, что же можно было назвать предметом его желаний, но надеялся на то, что боги помогут своему заблудшему сыну разгадать загадку его души - пусть они пошлют видение, пусть они явятся сами или вложат правду в уста своих слуг, но, пожалуйста, пусть они не оставят его одного. «Найди, найди, найди», - туманные образы расцветают во мраке сомкнутых век, рождаются едва слышимыми отзвуками и ведут куда-то на запад, но всё же к северу. Север же там, где с лазурных озер не сходит вековой лед, где горы смыкаются в кольцо змея, закусывающего собственный хвост, и костями чудовищного дракона вздымаются к самому солнцу - север всегда там, где сердце, и оно зовет.
Кинесвит срывается с места, испытывая всепоглощающее желание немедленно бежать, ступить на избранный ему путь и напитать его кровью веры, которая приходит только с началом конца, обращаясь из шепота криком в момент отчаяния. Он не слушает или скорее не слышит чужие речи, не внимает увещеваниям и не позволяет себя держать, ибо шелковый мальчик белого замка истлел у могилы человека, который был его солнцем долгие годы, но так и не узнал об этом, поскольку храбрости кинесвита хватало ровно настолько, чтобы смеяться в те минуты, когда больше всего хотелось плакать. Это с ним он прошел по просторам родного края, считая небесные светила и ловя их свет в звездном лесу - как же теперь выбраться из мрака? Следовало самому стать факелом, гореть ярче неблагого пламени и уж точно больше не позволять себе оставаться в тени других. Его бы наверняка остановили, сковали руки и цепи оставили в руках у стражей голубой киннской крови, но забыли они, что вода точит камень, и не знали они, что этот их мальчик - морской шторм. Когда в воздухе зазвенела тающая зима, Лисандр Голдвин уже смотрел в сторону гор, где однажды едва не распрощался и с жизнью, и с гордостью его царственный отец, и надеялся, что там он найдет свою мечту или хотя бы её след - только бы не оступиться.

◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦

Орриншир - ещё не город, но уже не деревня, внушительных размеров поселение на границе Фреймира и Фарвайна, процветающее за счет путешественников и торговцев, останавливающихся здесь на пути то к Олуину, то к Перегрину. Народ здесь жил радушный, знакомый как с обычаями горцев, так и с традициями скайхайцев из низины, а потому и конфликты случались редко, да их и разрешали быстро, а чудища из кривого леса бесчинствовали вдали на востоке, редко подбираясь так близко к йольскому кольцу, так что в городских стенах царил мир да благодать. Плодородные поля и протекающая неподалеку река привлекали переселенцев, лишь приумножающих блага орринширского края и главного его трактира, где собирались все путники вне зависимости от того, хотели ли они остаться здесь или держали путь куда дальше - «Золотой век» действительно соответствовал своему названию. Здесь и решил остановиться на ночь Лисандр, передвигающийся по скайхайским дорогам под личиной менестреля, благо, сомнений это прикрытие не вызывало: юноша мастерски играл на флейте, а как певец он до сих пор не был освистан, так что шло всё вполне неплохо, как для начала первого одиночного путешествия. Принимали его хорошо, даже не ограбили - почему бы не спеть, если просят?
- В краю средь гор и цветущих долин текла река, исчезая вдали, - здесь все очень любили эту легенду, ведь хоть где-то кинн проявлял благоразумие, что было приятным разнообразием на фоне царящего в киннерите в последние десятилетия. - Прекрасней не было страны, где рождались баллады и сны, - песня его лилась нежно и немного пьяно, но кинесвит вкладывал в неё свою душу, надеясь так расплатиться за гостеприимство. - В дорогу звал глас таинственных гор, - флейту на время выступления он одолжил одному из здешних музыкантов, которого ранее видел в столице и заблаговременно просил не выдавать его, желая избежать неприятностей и остаться неузнанным; конечно, кинесвит немного опасался, что тот потребует сам инструмент в качестве платы за молчание, но, к счастью, обошлось без этого, и флейта была отдана его владельцу, когда тот уступил место местному барду, который тут же завел веселую песню о вспыхнувшей страсти нимфы и разбойника.
- Ви́на, - обратился он к разносчице, когда та проходила мимо, - меня пригласили в Мистмур, но попутчики в последний момент решили идти на восток, а мне бы западнее уйти… никто в ту сторону завтра не идет? - когда его песня закончилась, выяснилось, что из здешнего общества кинесвит безбожно выпадает и вообще ведет себя так, будто недавно сбежал из дворца, что, собственно, так и было, но правда в данном случае ничего хорошего ему не сулила. - Эти? - переспросил он, но женщина уже ушла, продолжив разносить кружки с элем, и замер у лестницы, глядя на компанию крайне грозного вида - и в какой-то момент обнаружил, что смотрит прямиком в глаза, пожалуй, самого пугающего мужчины, если не всего киннерита, то этой его части точно, после эрла Адреара Нирхарда, которого ему довелось знать лично. - Сохрани меня Страж, - прошептал он, не в силах отвести взгляд и ощущая себя ланью, которая оказалась на пути грозного хищника и от ужаса потеряла способность двигаться; тут ему бы уже подойти к их столу или сбежать в снятую им на эту ночь комнату, но юноша продолжал стоять и глазеть на незнакомца, при этом безмолвно прощаясь с жизнью.

+7

3

Самый яркий, самый пронзительный миг дня – самая его кромка, верхушка тонкая. Когда первые, робкие вроде бы лучи солнца окрашивают горную гряду и кажется боги смотрят в это мгновение вниз, любуясь тем, как чудесно всё там устроено.
Но вот уже заиграли пики разными оттенками зари и день вступает в свои права звуками, запахами, порывами ветра.
Атайр любил поймать тот самый первый миг, ощутить себя единым с горами вокруг, узреть новое рождение дня, но только потянуло дымком от дома, вогнал меч, который подтачивал, в ножны за спиной и поспешил к дверям. Пахло свежим, только что вынутым из печи хлебом, настолько вкусно, что рот тут же наполнился слюной, а все мысли об устройстве жизни уступили место простым желаниям.

*****

- Да точно тебе говорю, это она! Купец так подробно описал и женщину, и девчонку её мелкую, нет сомнений. Рост, имя, возраст, шрам над бровью, парные кинжалы с костяными рукоятями со змеями… она это!
Побратим Атайра, тот самый, которого много лет назад спасла лекарка Ютта с бабкой, чуть слюной не брызгал, убеждая роша в том, что поручение толково выполнил, разузнал что надобно в срок, с подробностями.
- Да верю я. Не шуми. Добро, наведаемся.
Встав из-за стола Атайр уже продумывал кого с собой возьмёт, кого заместо себя оставит, так чтоб и порядок был, и об его отсутствии сильно языками не чесали, не дело это.

Сумку собрал привычно, затянул край, подумал не забыл ли чего и решил с сестрой словом перекинуться, что знала сколько его не будет.
Возле дома встретила племянница, вскинула руки, закричала радостно: «Дядя Атайр пришёл!». Как тут не подхватить, не пронести немного, шутливо подбрасывая. Для кого рош, кому – кость в горле, а кому и просто дядька, что с гостинцами заглядывает.
Хотел ли Айнсон своих детей рядом видеть? Да. Может и баяли про него, что сердце волчье, дух рода, мол, даровал ему, взамен на человечье, вместе с удачей воинской – выдумки. Так же вздрагивал от детского крика, как любой, так же радостно было, когда племянница руками за шею обняла.
Мало кто верил, что можно отказаться по своей воле от стремления к обычному счастью.
Можно.
Прав ли он был? Кто знает. Выбирал для себя, силой за собой никого следовать не заставлял. В любом бою за чужие спины не прятался, а потому и не любил, когда болтали лишнее, особенно там и тогда, где не следует.
И если думал рош медведя, что Айт позабыл, как дочь его хулу возводила, когда сватался – зря. Всё он помнил и только момента удобного ждал, чтоб отплатить. Не деве, что с неё взять, молодая да дерзкая, это ясно.
Но это так, вспомнилось, когда Олдуин покидали, взглядом в толпе знакомый силуэт выхватил, сжал челюсти крепче. Не болело. Но и не забылось.
А ещё не любил рош, когда слово даденное не держат. Был уговор – оставаться неподалёку, так, чтоб он мог наведаться, помочь и защитить, но женщины, они ж всё по-своему разумению перекрутить хотят, считая, что раз волос длинен, то и ум так же долог. Если бы. И если считала Эйла, что он её не отыщет, то зря.

*****

По личному делу хорошо бы продвигаться внимания не привлекая, но где там. Стоило в трактир зайти, как голоса стихли, а все рожи, что там имелись, к дверям повернулись. Тишина, впрочем, висела недолго – стоило Атайру пройтись по залу взглядом, как у каждого дело отыскалось. Кому эля понадобилось срочно хлебнуть, кому сапог поправить.
Хозяин, бедолага, трясся так, глазея на меч, что Атайр передал побратиму, чтоб положил на лавку, возле их стола, что, казалось, из штанов сейчас выпадет.
Смешной человечище, на клинок пялился, не разумея, что само оружие стоит прямо перед ним.
Что может Атайр его жизни лишить без всякой стали, не сходя с места. Ударом кулака в висок. Или по горлу, хрящи ломая. Или шею свернуть, захватив за затылок. Миг – и готово.
Боятся люди, да вечно беды ждут не оттуда, где она притаилась.
- Мяса побольше. Вино разбавлять не вздумай. И в комнате чтоб никаких клопов.
Серебро рыбкой плеснулось из руки в руку, а вино – в кувшин. Прохладное, так что капли влаги стекали по запотевшей стенке.
И еда вполне себе, и даже песни без похабщины.
Айнсон даже похвалить хотел, да отвлёкся, а тут подавальщица наклонилась, шепнула, что скальд-то попутчиков ищет, как раз в их сторону, не возьмут ли?
Он уже почти сказал «нет».
И хотел его повторить, когда столкнулся взглядом с тем, кто птицей певчей заливался-то. Выглядел парень так, словно удрал из богатого дома, разве что у прислуги куртку стащил.
Выглядел он так, словно следом идёт беда. Отец ли разыскивает, али ещё кто, Айнсону знать без надобности.
Но из-за стола в углу уже привстал, шатаясь, явно пьяный наёмник в побитой кольчуге, требуя спеть ещё и Айт внезапно передумал. Сделал жест, приглашая за стол.
- Мир тебе, путник. Ищешь попутчиков, я слыхал. Баек-то много знаешь? Платы не возьмём за компанию, так может развлечёшь в пути.
Плеснул в кружку вина, угощая.
- Как случилось, что от своих отстал?
То, что не особо крепкого телосложения отрок, светловолосый, слова верно проговаривающий, сам по себе путешествует, Айнсону как то в голову не пришло.
- И спеть снова придётся, ведь не отстанут.

Отредактировано Adair Abhainnson (2018-05-21 12:11:30)

+4

4

Лисандр весь был - ярость, но только в те моменты, когда продолжением его руки служил клинок. Тогда-то в нем и просыпалась поистине северная кровь именитых предков, которые подчиняли себе племена и народы, держали осады и миру предпочитали войну. Пламя этого чувства не разогревало кровь, но остужало её, замораживало, отравленным льдом сковывало всё внутри, оставляя нетронутой лишь черноту, с которой он неизменно старался бороться, пусть это и не всегда получалось. Сейчас, стоя с одной лишь флейтой в руке, кинесвит был просто ребенком, который оказался выброшен морскими волками на чужую землю, и юноша остро ощущал свою собственную… голость, отсутствие брони и клинка, которым он мог бы защитить себя. На что он рассчитывал, когда выходил из безопасных стен белого замка с одним лишь кинжалом в сапоге, что даже не являлся его привычным оружием - так, последним рубежом в том случае, если одних слов окажется слишком мало? Пожалуй, сын кинна совсем уж привык к чувству собственной неприкосновенности, избранности, которая сошла с него подобно позолоте в тот самый миг, когда взор настоящего воина встретился со взглядом потерянного мальчика. Страж, этот кинесвит слишком молод, в свои двадцать лет он непростительно юн - сбереги его, огради его от беды.
- Мир вам, славные… воины, - одно движение руки - и вот уже Лисандр Голдвин подходит к столу, кажется, горцев, если судить по их убранству, и что-то внутри кричит о том, что он должен быть здесь, но внимание юноши приковывает меч - внушительный, и хотя сталь чиста, всё кажется, что одно прикосновение к нему оставит алеющий след чужой крови на белизне ладони. - Достаточно, - твердо сказал он, пытаясь найти в себе мужество не сорваться на писк и при этом удачно сесть за стол, а не скатится с лавки. - Я держу свой путь с самого юга, так что готов поспорить, что моих баек вы ещё не слыхали, - кинесвит очень и очень на это надеялся, полагаясь на собственный жизненный опыт - редкий аюлец заходил за границы Фиренса и Айвора, держась в краях, где их родные горы были видны - и веру в то, что никакой скальд не будет знать истории, которые может рассказать только тот человек, что близ южных вод рос. - Я шел с актерской труппой, но их пригласили выступить восточнее, в самой Сарконе, а мне бы в Мистмур - ждут там, а подводить я не привык, хотя и тоже мог бы спеть под крышей эрла Мистрока, - и его руки даже почти не дрожали, когда он принял предложенное вино. - Пусть лучше просят петь, чем с жизнью расстаться, - огласил он свои страхи, пригубив рубиновую жидкость. - Она мне ещё дорога, так что предпочту расплатиться голосом, а не ей, - устремив взгляд прямиком в кружку, юноша постарался ещё и рассмотреть своих новых знакомцев да так, чтобы это не выглядело слишком уж очевидно, а потому не придумал ничего лучше, чем вскинуть напиток в характерном жесте. - За Йоль и за хорошую компанию! Вы ведь из рода волка? Знакомые эмблемы, - пусть он и встречался чаще с медведями, чем с представителями других семей, но не узнать их тотемы кинесвит не мог. - Куда же путь держите, если не домой? - только бы подозрительным не посчитали, только бы не… кому-то явно нужно прикусить язык. - Мне всегда хотелось побывать у вас, - и это была чистая правда.
Пусть сестра его матери и вышла замуж за роша медведя ещё тогда, когда сам Лисандр ещё даже не родился, ни он, ни его сестра так и не побывали в Олуине: Наир и его жена, Рагна Кейльхарт, всегда приезжали сами в компании детей, с которыми у Голдвинов сложились довольно интересные отношения. Лисандр никогда не забудет тот сдавленный крик, который издал “могучий” Ландуин, когда в него впилась кузина Рут - о, как он был благодарен за ту её по-настоящему аюльскую дикость в тот день. Вероятно, именно поэтому, но ещё и из-за той нелепой истории с его покойным отцом, матушка никогда не заговаривала о том, что им самим навестить родичей в горах - то ли боялась, что и её сына там искусают одичавшие волчата да медвежата, то ли на то была какая другая причина, о которой ему никто не говорил. Да и, наверное, оно к лучшему: придворные учителя добровольно спрыгнули бы с замковых стен, если бы увидели с каким трудом кинесвиту дается общение с горцами и простым людом. Лис и сам с сожалением осознавал, что все его дипломатические навыки начинались и заканчивались на общении с такими же родовитыми, как и он, дворянами. Здесь же юноша каждое проходящее мгновение чувствовал себя так, будто ему на грудь положили кузнечные меха - и вот он уже сам задыхается.

+4

5

Помнится, давно ещё, весне на пятнадцатой, пыталась растолковать ему сестра, что есть такое чувство, как смущение.
Это вроде как не можешь никуда толком пристроить руки-ноги, начинаешь запинаться и краснеешь. Атайр, который отлично знал, что с руками у него всё в порядке, подобного понять не мог, но к сведению принял. Хотя недоумевал, что такого-то? Перед старшими держи себя достойно, с равными – можно и побахвалиться немного, а что, сам себя не похвалишь, другие и позабыть могут.
С девушкой ты наедине – ну, пристрой руки ей на талию. Для начала, а там как пойдёт.
Поэтому глядя на скальда, что осматривал его с побратимами с явной опаской, трудно было рошу определить: боится тот, али это вот, смущается?
Но разговор завязался, вокруг ровным гулом шумели иные посетители, на время утратив к ним интерес.
- Издалека значит, - Атайр кивнул, прикинув, что может и правду выслушал, а может и байку, что в общем-то не имеет значения. Пока.
- Добро, будем здоровы.

Он бы предпочёл традиционное «За вольный Йоль», но они находились уже довольно далеко, да и пообедать хотелось спокойно.
- За Йоль, - ответил традиционным жестом и опрокинул кружку до дна. – Будем знакомы. Я Айт, это Рауд, мой названный брат, это Тир, а те двое сами представятся, когда подойдут.
Принесли блюдо с мясом, и Атайр, не раздумывая, по привычному праву старшего, разрезал на весьма относительно равные куски, взяв себе приглянувшийся.
- Да, мы волки.
Родового знака он не снимал, а зачем? И так в лицо хорошо знают, а коли не знает кто, так ему подскажут, если жив останется. И принадлежностью к роду, чего там тоже скрывать, откровенно гордился. С детства знал, что не будет тропа его жизни ни простой, ни лёгкой. Откуда - понять не мог, но вот знал, и всё. Но не променял бы род, Йоль, кровников, ни на что иное.

- А вон те, здоровые, хоть и без эмблем, явно медведи.
Наёмники, видимо только разыскивая работу, а может отмечали её окончание, но опознавательных знаков ничьих не имели, статью же явно были рода медвежьего, не ошибёшься.
И всё посматривали на белокурого певца, явно ожидая продолжения представления, впрочем, не только они.
- А эту ты знаешь? Вот ту, где…
*спустился с гор в долину я,
меня провожала вся семья,
и говорила мать моя,
не посрами, сын, рода…
- начал было напевать Рауд, пока Тир его не прервал.

- Да все знают, что ты не посрОмил, и в долине подрастают аюльские мальчишки, чего об этом петь!
Они посмеялись, заказали ещё вина и стали обсуждать дорогу, выясняя, где бывал их новый знакомец – а может и впрямь пригодится. Откровенничал в основном Рауд, что Айнсон время от времени пресекал, похлопывая воина по плечу.
- А мы, с нашим… - тут рука Атайра опускалась побратиму на загривок,
- э-э-э... братом, направляемся в… - ещё хлопок,
-  отот город, довольно далеко, потому как у него там… - довольно ощутимый тычок под рёбра,
- знакомая, да. Хорошая такая знакомая. Так что может нам и по пути.
Всему приходит конец, и вкусной еде, и  добрым разговорам, а уж вино в кувшине быстрее всего заканчивается, и Атайр поднялся из-за стола первым, выталкивая разговорчивого побратима.
- Доброй ночи, - попрощался со скальдом. – На рассвете у конюшни встретимся, коли не проспишь. А мы как раз пойдём, лошадей проверим, звёзды посмотрим.
- Траву под забором польём, - продолжил Рауд, получил новый тычок в спину, на что только хохотнул.

Но у аюльцев же на каждом шагу если не сват, то брат, али сосед, кумы деверь, так просто через трактир не пройдёшь. С тем поздоровался, тут кружку опрокинул, там угостился, слово за слово, поднимались по лестнице в обнимку, потому как она здорово стала раскачиваться.
- Плохо тут строят! – Рауда качнуло на перила и те пронзительно заскрипели, протестуя против нагрузки. – Хлипко.
- Да. – Соглашался Атайр прицеливаясь в коридор. – И дверей понаделали… много. Вот которая моя?
- Эта. – Побратим уверенно ткнул в дверь, но та не поддавалась. – Заело.
- Может заперто, а нам дальше? – одолели Айнсона лёгкие сомнения.
- Нет, эта точно твоя, отойди.
И брат ударом кулака припечатал дверь, та ухнула и поддалась, приоткрылась.
- Ну, вот, - сделав приглашающий жест, вояка покинул своего роша, отправившись допивать с недавно обретёнными родичами.
Постояв пару мгновений на пороге, Атайр бросил снятую внизу ещё куртку в дальний угол, и принялся стягивать рубаху, да так и застрял головой в горловине, ощутив, что не один в комнате.
- Неблагие боги! Да это снова ты, - усмехнулся. Глаза привыкли к полумраку и стало ясно, к кому он ввалился.
- От же, лесовик забери. Мне, видать, точно не сюда. За дверь извини, подопрёшь чем-то.
Он развернулся и, посмеиваясь, пошёл искать свой ночлег.
____________________
*Wallace Band / Под килтом

Отредактировано Adair Abhainnson (2018-05-20 07:12:36)

+3

6

Как поступать и как жить, когда тебя не существует в единственном экземпляре, и ты - заботливо сотканные учителями и близкими личности, каждая из которых существует в определенном варианте? Как обрести себя настоящего, если все два десятка лет ты вынужден притворяться кем-то другим и оправдывать чужие ожидания, забывая о своих? Едва ли так можно обрести мир и даже выиграть войну, а в ней ведь не берут пленных - так как же всё-таки быть? Вот выходишь, если не сказать выбегаешь, из зоны комфорта, чувствуя себя победителем, триумфатором, императором древней ещё не расколотой империи единого материка, порабощенный сладостью собственной гордости, но оказывается, что заряда этой внутренней силы надолго не хватит - и в любой момент ты рискуешь сорваться в пропасть, а вот выбраться из неё… тебе не всегда хватало смелости, чтобы идти на по лестнице вверх, а что же ты сделаешь, если придется карабкаться по отвесным скалам? Хочется верить, что всё-таки ты взлетишь однажды, и крылья твои не подрезаны, и позолоченный воск их обернется плотью и костью.

Небесное светило не испепелит, если подлетишь слишком близко, только в том случае, если ты сам - солнце.

Лисандру кажется, что мужчина, пригласивший его за свой стол - костер, на который бесстрашно летят заблудившиеся во мраке мотыльки, ещё не ведающие о том, что тепло в миг может обернуться жаром, а приглушенный свет - испепеляющей вспышкой. «Волки», - повторил он про себя то, что и так было понятно, но стало реальностью только тогда, когда оказалось сказано вслух. Его аюльские родичи их не жаловали, если не говорить о большем: в их неприязни было что-то личное, касающееся не только соперничества между родами, вынужденными уживаться в добровольной изоляции, но кинесвит не решался их расспрашивать, а сами они ни слова не молвили. Риордан-воитель, ставший его тетке братом по её браку с медвежьим рошем Наиром, будто бы замыкался в себе каждый раз, когда за семейным столом поднимался вопрос о Атайре Айнсоне, который и стал причиной невольного изгнания их Рут в столицу киннерита. Сестрица отзывалась о том волке зло, но никогда не говорила почему: они с её личным стражем всё шептались друг с другом, не посвящая в свои дела никого из скайхайцев. Лис всё хотел спросить её о том, почему она отказала рошу - что в том мужчине было настолько ужасного, что она предпочла жизни с ним одиночество? Наверное, Эмберлин поняла бы её, но его родная сестра никогда уже о случившемся в тот год не узнает, ведь и она предпочла «золотой клетке» выдуманную «свободу».

- Медведи? - немного сдавленно откликнулся кинесвит, беспокойно обернувшись в сторону, где те сидели, пытаясь разглядеть лица… только бы не те, что приходили осенью, только бы не те… не те, слава благим богам! - А, - нерешительно начал оправдываться, завидев удивленные лица волчьей братии, - а я просто столкнулся с одними пару лет назад в дороге, да едва ноги унес. Неприятные ребята, правда? - пытаясь заглушить тревогу, юноша тут же принялся за вино, при первой же возможности ухватившись за знакомую тему. - «Горную» хотите? - со смехом отозвался он, широко улыбаясь (Эмберлин говорила, что у него слишком нежная улыбка - нежнее, чем у неё самой). - Могу спеть её в дороге, что уж тут. Пусть я и с юга, но и у меня в роду горцы были. Кровь у вас сильна, ничего не скажешь, - самая достоверная ложь - полуправда, если верить учителю риторики. - Сам я близ Звездного леса родился, но… - так и прошел остаток их вечера за разговорами о родных краях да превратностях весенних дорог, но и ему, и бравым йольским воителям следовало уже своими делами заниматься, а не в общем зале сидеть - по комнатам разойтись бы да и протрезветь не помешало бы, ведь с раскалывающейся головой даже самая легкая дорога будет всем в тягость.

Привыкать к простому убранству спальных комнат придорожных трактиров ему не приходилось: в свое время он побывал в десятке таких в центральной и южной части киннерита, разве что в северных останавливаться не приходилось, но так ведь они и не отличаются почти ничем, разве что стены здесь ощутимо толще в угоду сохранения тепла в пору особенно суровых местных зим. Выпитое вино мило уговаривало его прилечь сразу на полу близ окна после того, как с третьего раза юноша заперся изнутри на засов, но ноги верно донесли кинесвита до кровати, куда он благополучно свалился, стянул с себя дорожную одежду и откинул её в сторону сундука, оставшись в простой рубахе. Сон пришел легко - пустой и оттого освобождающий, впервые за долгое время лишенный даже тени кошмара, только вот спать ему пришлось недолго. Лисандр проснулся одновременно с первым ударом в дверь, но окончательно пришел в себя только тогда, когда в лунном свете увидел стремительно раздевающегося мужчину, оказавшегося его новым знакомым… так быстро он ещё никогда не пробуждался. Это точно не было сновидением - такое ему в жизни не приснилось бы, но открывшаяся перед ним картина показалась кинесвиту настолько нереальной, что он на какое-то мгновение даже задумался о том, насколько хорошим или плохим было то вино, что им подавали несколькими часами ранее. При одном взгляде на Айта ему хотелось кричать, но юноша мужественно держался, хотя из всех мыслей, заполонивших его разум, только одна была достаточно ясной… «Святая Дарительница, почему он не стал меньше? Почему он всё ещё такой огромный?», - почему-то Лисандр казалось или скорее даже верилось, что вся грозность в волке сосредотачивается в его дорожной броне и присутствии внушительного меча, но вот же он стоит перед ним и… а почему он стоит здесь?

- Да всё нормально, - какого кракена его голос звучит так отвратительно ломко? - Спасибо за совет, я... обязательно подопру дверь сундуком. Не... заблудись на обратной дороге, - что это вообще было?

Даже если бабочка понимает, что летит прямиком в пламя, она не успевает прекратить полет и сгорает.

Той ночью он больше не спал - смотрел в потолок и пытался понять, что со всем этим делать. Это всё было воителем из рода волка, который вваливался в чужую комнату (и в чужую жизнь?) так, как будто имел на это полное право… и это было так странно и ново, что кинесвит просто не мог привести свои мысли в порядок, они ему совершенно не подчинялись. Благо, нежданная ночная встреча опохмелила его лучше любой специальной настойки, такчто  с первыми лучами солнца он без всяких трудностей поднялся, сообщил бодрствующему трактирщику о том, что комната свободна (о двери юноша решил не упоминать) и направился к конюшне. Ещё прошлым днем Лисандр выкупил там одну из лошадей буланой масти, предварительно условившись с конюхом о деталях, но на ней ещё не ездил и надеялся на то, что никаких трудностей с этим не возникнет, ибо не хотелось объяснять аюльцам как это простой бард путешествует по приграничным поселениям в одиночестве и спокойно приобретает лошадей, да не старых кляч, а вполне добрых коней. Впрочем, отчего-то перспектива находиться рядом с Айтом пугала кинесвита даже больше, чем возможное раскрытие его не совсем идеального прикрытия.

+5

7

Комната плавно покачивалась, пока Айнсон боролся с покосившейся рамой окна, пытаясь её приоткрыть – в натопленном трактире, где целый день варили, парили, жарили-шкварили на кухне, да и просто в зале готовили мясо на огне, где толпились, пили и активно двигались люди, было аюльцу откровенно душно.
Комната мерно кружилась, когда он поборол не только раму, но и завязки на собственных штанах и устроился под одеялом, что слегка покалывало обнажённую кожу. Словно укачивала, а доносившийся гул голосов, стихая, вполне мог сойти за колыбельную.
Атайр позволил себе сегодня  пару часов не быть рошем и выпить лишнего, совсем немного, что редко дозволял даже на пирах в собственном доме, где был хозяином, а потому отвечал за всё происходящее. Он и сейчас продолжал нести ответственность за своих людей, чутким ухом выхватывал их голоса в общем шуме, но знал, что ночью ничего с ними не приключится, разве что кто заснёт в зале под лавкой, не беда.
Он был истинным волком, что сильны стаей, ему нравилось быть среди своих, не только вожаком, а вот, как нонче за столом – шутливым словом обменяться, вспомнить разное. Рыкнуть, не без того, тоже умел, но и поддержать компанию старался. Но иногда так хорошо побыть одному, вот как в этой комнате, где Атайр улыбался деревянным балкам, по которым скользили зайцы лунные, зная, что никто его не видит.

Улыбался, вспоминая шутки дурацкие, до которых они охочи были с побратимами, особенно до того ещё, как он стал во главе рода. Улыбался тому, как они орали все песни, что смогли вспомнить, словно городская стража в увольнении.
И, уже закрыв глаза, улыбнулся тому, что ошибся дверью.
В какой момент что-то неуловимо меняется, и ты выделяешь одного человека из толпы, возвращаясь снова и снова к запомнившемуся лицу? Почему? И сказать так сразу не скажешь, но ведь… случается. И тонешь в зрачках, как в омутах, и понимаешь, что остановишься, выслушаешь, поможешь, потому что… а нет тут иной причины, кроме как тревожно бьющегося сердца.
На месте белокурого скальда любой закричал бы, разбуди столь внезапно. Да сам он орал бы, благим матом, правда, без перепугу, а возмущаясь, что посмели вломиться. Парень сдержался, стараясь сохранить достоинство. Если и были ранее у Атайра сомнения, что тот из благородных, то сейчас они отпали, кого ещё бы заботило подобное в такой-то момент – не уронить лицо.
Впрочем, вспоминал Айт не это, а как тревожно-маняще часто билась жилка на шее парня, в беззащитно распахнутом вороте рубахи. Так хотелось пальцами провести. Прикоснуться.

Заснул рош быстро и спал крепко, без сновидений. Кричали ему как-то в спину, было такое:" как, как ты спишь ночью"? Высыпался, не жалуясь. Не имел Атайр привычки перебирать то, что за день случилось в голове, себя коря. Да и не сомневался он в себе, а уж в том, что поступает верно – тем более.
Как всего удачнее к тому, али иному делу подступиться, да, обдумывал, с другими советовался. Но вот, что выбрал правильный путь – нет, никогда. А потому закрыл глаза, открыл – а за окном уж сереет, новый день на пороге.
По тому, как хозяин трактира вышел проводить их лично, как кланялся подобострастно, да припасы приказал собрать поживее, ясно было, что ждёт-не дождётся, чтоб уехали они поскорее, подобру-поздорову, да подалее. Айнсон вполне его понимал, рассчитался быстро, за пироги, что им так споро собрали, накинул отдельно, не скупясь.
Бросил взгляд на парня, что стоял возле своей, довольно таки доброй лошади, кивнул приветствуя.
Не проспал. Что же, поглядим, как дорога сложится, куда выведет.

Городище покинули, когда дворы только просыпались, даже петухи продолжали сонно перекликаться, кто кого перекричит, да скрипели ворота, откуда выезжали жители по своим надобностям.
Бодрой рысью миновали заставу и въехали в рощу, звонкую да прозрачную по весенней поре, когда листвы ещё нет толком, а сквозь ветви виднеется небо, такое высокое, тёмно-голубое, что бывает только в марте. В прогалинах вовсю проглядывала ярко-зелёная трава, а птицы не то, что перекликались, али пели – заливались во всю.
- Тихо вам! – прикрикнул Атайр на попутчиков, подняв руку. – Послушайте. Хорошо же.
Побратимы, что тихо переругивались, кто больше вина вечером выпил, да не заплатил, подняли головы и удивлённо на роша уставились, не понимая в чём дело.
- Птицы. Поют.
Он махнул рукой с досадой и повернул коня, чтоб выровнять ход со скальдом.
- Что ты там вчера сказывал? С актёрами путешествовал? А что за представление давали?
Атайр был любопытен до того, как живут люди вне Йоля, что их тревожит, что делать умеют, чему удивляются, а потому послушал бы внимательно.

Собирались, выезжая, быстро, перекусить планировали позже, у дороги, но есть после принятого вчера на грудь хотелось дико, да и в голове до сих пор слегка шумело. Пока парень отвечал на вопрос, Айт выудил из сумки кусок сыра и прожевал.
И тут птицы шумной стаей сорвались просто за поворотом, что виднелся неподалёку.
- Рауд, проверь, там купцы вроде из города  выехали, перед нами, - кивнул побратиму, но тот сам уже толкнул пятками бока коня, посылая животное вперёд.

+2

8

Разве не странно это, что свои же родные земли кажутся наиболее чужими? Выглядываешь из замкового окна, руками держась за витую металлическую решетку, и смотришь на лес - древний, прекрасный, некогда цельный, но долгие столетия разделенный на две половины, меж которых и вырос. Почему этого леса всегда недостаточно - пения его птиц, шороха его зверей, шелеста его листьев? Кроны вековых деревьев устремляются изумрудами к лазурному небу, они здесь давно и ты здесь давно, но что ты о них знаешь? Не ведомо тебе ничего о разрушающих пожарах, изменивших их облик, о пролитой багряной крови, напитавшей эту почву, о родных им людях, оставляющих следы-метки на древесной коре. Ты лишь смотришь на всё это и думаешь о том, что этот лес ты не хочешь - твоя душа, покинув замершее тело, вершит своё путешествие вслед за движением солнца. Взгляд подсвечивается изнутри звездным светом, стоит кому-то заговорить о других малахитовых рощах, поведать их истории и тайны, но понимаешь ли ты, что решетку можно снять и замок - не клетка, и лес - не тюрьма? Выйди из места, куда заточил себя сам, и пойми, что жизнь - здесь, она не в историях и не в сказках, но только в тебе.

Если ты утратишь надежду в тот миг, когда солнце перестанет светить, то на звездном небе воссияет луна.

Здравый смысл настойчиво подсказывал Лисандру, что ехать с группой волков куда бы то ни было - не самая лучшая идея: всё же слава о них ходила дурная, достаточно часто стычки в тавернах и приграничных поселениях с ними случались. Надо было бы подождать торговцев каких в сопровождении с наемными солдатами, но кто мог бы гарантировать, что именно такой выбор и будет наиболее безопасным? Риск следовало принимать, а иначе можно и просидеть на одном месте всю жизнь да и умереть там же - вполне вероятно, что и от тоски в том числе. Впрочем, могло быть и так, что сама судьба свела кинесвита с этими горцами, когда настойчиво звала его на север, показывая в обрывках видений именно те места. Что-то такое… божественное было в Айте, едва уловимое, но всё же заметное - хотя на подобные мысли юношу могла наводить его магия, просыпающаяся скорее по воле кого-то стороннего, нежели его собственной. Проверяя дорожную сумку и лошадиную сбрую, Лисандр поглядывал на «старшего волка», как он окрестил его про себя, с интересом, но при этом старался вести себя сдержанно, так, чтобы это не выглядело слишком очевидно. Да и вообще он не мужчину разглядывает, а его броню и отметины на оружии - интерес не полноценного, но всё же какого-никакого воина (обманывать себя юноша давно привык).

Вели путь они по роще, коих на картах не сыскать, ибо и так полнится ими земля скайхайская, как и малыми ручейками-речушками, а ученые и путешественники всё больше за масштабом гонятся, чем-то грандиозным - вот и выходит, что о таких местах только у местных узнать можно или самому разведать в дороге али во время охоты. Кажется, именно здесь к началу осени и собирают самые крупные грибы, чтобы вывезти их потом в столицу, к столам высокопочтенных да родовитых жителей Перегрина. Лисандр помалкивал, не решаясь начать разговор, тем самым привлекая к себе ненужное внимание: если будет важно что, так его сами спросят, и он, может, придумает что, а так всегда есть риск, что собственный разум и заведет его в западню с неподходящим началом разговора. Мало ли эти волки обидчивыми окажутся - что потом делать будет, не скакать же через всю рощу на широкое поле, где его каждая птица увидит, и не к горам, путь через который они лучше него знают в сотню раз, да и на юг не пойдешь, там ведь и поджидать могут соглядатаи его семьи? Вот кинесвит и ехал, придерживая поводья, представляя себе нерадужные картины вероятного будущего, пока с ним рядом сам Айт не поравнялся.

- Птицы поют, - ухватился он - растерянный, но не сломленный - за крайний обрывок услышанного им до того как волк внимание своё на него обратил разговора. - В труппе, с которой я ехал, женщина одна была - Айка, но все её Соловьем за голос называли, у неё я и учился всему, - придумывать историю на ходу оказалось легче, чем он мог себе предположить. - На четверть ирадийка, по деду - торговцем он был, приплыл сюда ещё в начале века, а уплыть уже не смог. Не влюбился в Скайхай, нет - прогорело его дело, но одна рыбачка приютила его у себя, а потом и дети пошли. Странствуют все, как она мне говорила, даже брат её, что труппу и возглавляет. Они себя «Певчими» назвали, забавным показалось сравниться с проклятыми Дарительницей… может, поэтому и не очень в делах везет. Весной как раз решили на юг податься - от Сарконы до Эверарда - со своей лучшей историей о сирене, которая в моряка влюбилась, но проклятье оказалось сильнее - сожрала она его под конец. Они настоящую кровь используют, разве что свиную, а потому народ радуется обычно, - почему людям так нравится боль и ужас? - Красочно всё очень, вот и надеются, что на юге воспримут лучше, чем в пределах Айвора. После случившегося в Файстолле, - он на долю мгновения забывает как дышать, но быстро приходит в себя, - здесь спектакли о смерти не любят, - кинесвит хотел продолжить рассказ, но тут пришел в движение лес.

Когда получаешь что-то, чего жаждал до безумия, то не думай надеяться, что это всему станет концом.

За поворотом они увидели картину, которая до боли напомнила юноше то, что он видел в эрлинге Раннемундов - разруху, вызванную непомерной людской жадностью и страстью к насилию. Видимо, не всех разбойников удалось выловить и часть из них сумела уйти из-под карающей длани первого скайхайского военачальника: вот чья-то группировка и засела в засаде здесь, поджидая торговцев или случайных путников. Их было, кажется, человек восемь или десять, но особо сосчитать не выходило - с ними билась и явно проигрывала охрана обоза, внешне не особо отличающаяся от нападающих. Волки не думали оставаться в стороне, а сам Лисандр ощутил невероятный прилив злости, граничащей с яростью, не оставляющий места беспокойству о собственной жизни.

- У вас есть лишний меч? - обратился он к Айту, придерживая испуганного коня. - Я могу сражаться!

+3

9

Слушая чужеземца, а всех, кто родился вне йоля, аюльцы негласно считали пришлыми, Атайр не переставал дивиться, как чудно' устроена жизнь, сколько в ней разного удивительного. Ездят дорогами люди, изображают из себя тех, кем они не являются, придумывают истории занимательные, другим на потеху и поучение, что ещё понять надобно. В чём там потеха, а из чего науку извлечь надобно.
Чего только не придумают, - качал головой рош, дожёвывая сыр и стараясь глазеть на рассказчика не слишком пристально, а то тот и так запинался, на них ответно поглядывая.
Понятное дело – воины, обвешанные оружием, нрава крутого, да в добавок волки, о которых только глухой не слышал в этих краях, но всё равно знал, мирным людям внушают опасения, а то и страх. Не без оснований.
Дабы не надоедать вниманием, Атайр посматривал вокруг, щурясь на весеннем солнце. Тоже ведь чудо богов – каждый год природа умирает осенью, дабы по весне возродиться изнова, во всей красе. Из ничего зашумит листва над лесами, ведь вот – не было её несколько седмиц назад, а уже набухли почки и пахнет так, резко, свежо. Робкой зеленью, талым снегом, мокрой землёй – возрождением.

Если бы кто сказал Атайру, что имя его прочно связывают со смертью, он бы тоже головой покачал. Он любил жизнь – каждый её день, столь не похожий один на другой, и каждую ночь, укрывающую землю тёмным пологом тайны, но столь же наполненную жизнью. Дарящую. Ценил каждого в своём роду – точно знал, кто женат, кто собирается свататься, у кого родились дети, а кто без них горюет. У кого во дворе всё ладно, а где над домом у вдовы крыша прохудилась. Не всегда считал должным вмешиваться в чужое личное, что не значило – упустил из внимания.
Кровь, пролитую во имя своего Бога, рош считал необходимым шагом.
Чтобы вспахать поле, сначала нужно отвоевать его у леса – срубить деревья и выжечь пни, чей пепел удобрит землю. Это была его правда и пока никто не переубедил Айнсона в обратном.

- Сто-ой, - ухватил поводья лошади скальда, лишь стало ясно, что купцы не просто так прохлаждаются, а подверглись нападению.
Спрыгнул на землю, готовясь выхватить оружие и был остановлен вопросом парня.
- Лишний меч? Такого не держим, - усмехнулся.
Кому нужно – себе добудет, - хотел добавить, но не стал. Заметил блеск в глазах и обострившиеся скулы. Уточнять, а умеет ли меч в руках держать светловолосый, не стал. Раз просит – значит знает, что делает. Тем более благородных, их науке воинской обучают вроде, как иначе.
- Держи.
Вытащил из ножен за спиной свой верный одноручник и протянул навершием вперёд.
Два шага уже сделал было, да обернулся. Сгрёб куртку на груди парня в кулак, подтянул к его себе.
- Ты… не помню, как тебя звать, всё переспросить хотел, ты не сказал, али я прослушал… Что там, в трактире, говорил? Что жизнь тебе дорога? Так вот – не лезь. Это не твой бой.
Да и не бой это будет вовсе, а бойня.
Нападавшие, учуяв опасность, отступали от дороги к лесу, в который переходила роща, надеясь скрыться в чаще. Волки, привычные биться пеше, давно покинули сёдла и бежали следом с извечным боевым кличем, а торговцы, не решив пока, к кому подмога подоспела, будут их спасать, али грабить, прятались за телегами.
Атайр не спешил, не отдавал лишних приказов. Ехал ведь с верными людьми, побратимами, давно они бились разом, а потому действовали, как пальцы в кулаке – споро и слаженно, не тратя времени на обсуждения.
Выхватил взором среди бандитов того, кто всех направлял, на кого остальные оглядывались, и вынул из голенища кинжал, утром как раз решал – прятать, али не надобно, в сумке седельной оставить, ан, пригодился.

Встряхнул кистью и стала сталь продолжением руки, единым с воином целым. Побежал по спине привычный холодок предвкушения схватки, закипела кровь. Никогда Атайр не считал своё служение – жертвой. Только Даром. Он даровал свою жизнь Богу-Воителю, а тот в ответ – своё ему Благословение. А подарок – это ведь радостно.
Выбираешь ли сестре серьги витые, с каменьями, ребёнку ли свистульку, ярко раскрашенную, на ярмарке, девушке бусы тяжёлые, самоцветные, и приятно тебе представить, как рады будут твоему подарку. И тепло на сердце, когда так и случается.
Потому никогда он не злился, не впадал в безумие перед схваткой, разум теряя, как про берсеков сказывают, нет. В бой вело ликование. Предвкушение. Свиста стали, столкновения силы с силой, победы. Того, что твоё подношение примет божество.
Набирая скорость, Атайр достиг выбранного противника, высокого, крепкого, явно бывшего когда-то воином,  чуть ли не единственного в тяжелой броне, поднырнул под меч, проехавшись по подтаявшему снегу, рубанул по ногам и откатился в сторону, уклоняясь от удара. Развернулся, выпрямляясь, уходя сопернику за спину и воткнул кинжал в шею сбоку, по самую рукоять. Протянул руку и в неё упал чужой меч, а под ноги тело, через которое пришлось перепрыгнуть, отражая новое нападение.
Может и есть красота в турнирных поединках, не был он на таких, потому не знал наверное, но когда бьются насмерть с ожесточенным сбродом, о красоте речи не идёт.

Отредактировано Adair Abhainnson (2018-05-25 00:25:47)

+2

10

Что есть кровь, если не память - жизней прошлых твоих, жизней прошлых их, призраков былого, разделивших багряную эссенцию жизни с очередным потомком. Кто же был первым, кто вышел из вод или родился в пламени, поднялся из-под земли, оказался соткан из воздуха? Божества сотворили этот мир из пустоты, якобы по их образу и подобию обернули в плоть вас, детей их, так можно ли сказать, что и кровь вы с ними делите? Чьи лица из ныне живущих напоминают о тех, кем были боги на заре всего? Никто не знает, кто же он - самый первый, но каждый ребенок киннской династии севера ещё в годы юности слушает легенду о Линде Собирателе Земель, с которого начался их род и возвысился Скайхай из пламени племенной вражды. Напоминали ли его волосы лён или они струились сутью кромешной ночи, а каким цветом мерцали его глаза, отражающие солнце той эпохи - о, похож ли на него ты или бесконечно далек? Портреты не отражают реальности, ибо не сохранилось преданий, воспевающих лик его, но вот бесконечные истории о хитрости, о ярости и страсти первого давно пережили того, о ком в них рассказывает - и вот на него ты похож. Обернись же, ведь твоё наследие здесь: оно разлито в воздухе миазмами железа и криками угасающих жизней. Война - это зверь, живущий в череде носящих золотое имя, война - это ты, отец и сын, и твой брат, каждый из вас до последней капли крови, которая ещё будет помнить.

Первый миг вечности - это меч, входящий в грудь, это отнятое бессмертие и последний вдох чьей-то души.

- Я... - едва не вскричал он, воспылавший духом праведного возмездия, помноженного на собственную непомерную гордость - кинесвиту не отказывают - но взгляд остановился на мозолистой руке, огрубевших пальцах, сомкнувшихся на поводьях его коня, будто бы он сам не может того удержать. - Меня не остановить отсутствием меча, - сквозь зубы отвечал, уже дотянувшись до скрытого кинжала - он успеет перерезать чьи-то жилы прежде, чем это случится с его собственными - но и тут был остановлен волком же. - Вот так бы сразу, - выдуманная повесть о блуждающем по скайхайским просторам барде-менестреле-скальде осыпалась с него как глина, оголяя правду, которую здесь ещё никто не мог счесть с его лица. - Спасибо, - принимая меч традиционной аюльской ковки, который чуждо ложился в руку, но отрезвлял своей тяжестью, юноша на мгновение замер у лошади, с которой соскользнул как только Айт всё же решил позволить ему участвовать в бою.

- Меня звать Ксандр, - только и сумел он выдавить прозвище в последующий миг, когда оказался притянут к себе волком - его присутствие делало с ним странные вещи, но время было совершенно неподходящее, чтобы об этом думать - который, видимо, всё же не решил ему что-либо позволять, хотя меч и дал, да разве нужно ему позволение или напутствие какого-то горца! - Ксандр, - повторил он уже грубее, лицо искажалось злостью, а на грани сознания промелькнула мысль о том, что он слишком привык к тому, что все и без того знают его имя, его титул и регалии, к нему прилагающиеся… это было так странно - то, что кто-то всё же мог его не знать, но ведь мир не вращается вокруг него одного, и жизнь продолжается даже там, где никто не ведает о сыновьях золотого кинна. - Это - моя земля, это - моя война, - едва ли не прорычал он, неосознанно тянучись ближе, да так, чтобы видеть глаза воителя. - Я потерял родных в Файстолле - это моё отмщение, - и то была его правда, и то было последнее, что он сказал Айту прежде, чем вырваться из его хватки, не дожидаясь ответа.

Можно не обращать внимание на то, что творится вокруг - на смерть, которая чумой проходит по землям соседа, на крики, которые раздаются из подворотни за углом, на затравленный взгляд женщины, чьи пурпурные синяки виднеются даже из-за высокого ворота. Можно, да вот только не тогда, когда это всё стучится в твои двери, происходит с тобой, и нельзя сделать вид, что войны нет - здесь же она, здесь, смотрит голодным взглядом, ядовитая слюна капает с обнаженной в оскале пасти. Представить, что живешь в мире нельзя, когда босые ноги касаются пролитой кем-то крови и к горлу подступает тошнотворное чувство отвращения к себе. Лисандр знал, что он на очень многое может закрыть глаза, закрыться, забыться, вообразить, что это не с ним и не про него, но кровь… кровь это всё, кровь сводила его с ума, когда она была родной и не должна была сочиться из открытых ран. «Никогда больше», - беззвучно размыкаются губы, а меч входит в спину бандита, отвлеченного схваткой с кем-то из волков Айта. Этот младший кинесвит - никто не ожидал от него свершений - не боялся бить исподтишка, когда того требовал ход боя, ведь он всё же был похож на своего прославленного предка, да.

Сила ирадийского плотоядного цветка - его невинность и краски, но это он же проглатывает жертву целиком.

- Они уходят, - воскликнул юноша - смертельно уставший, окровавленный и, кажется, раненый, но живой и ликующий - провожая взглядом разбегающихся разбойников из тех, кто остался в живых к этому моменту. - Их нужно нагнать и добить! - он было сорвался с места, но вновь оказался остановлен в очередной раз, в сотый раз, это словно насмешка судьбы. - Что? - мышцы будто каменеют, когда их касается уже знакомая рука.

+3

11

- А то, - ухмыльнулся Атайр, открытой ладонью останавливая разошедшегося в бою скальда.
- Надобно. И догнать, и наказать, только то не наше дело, по лесам, да полям их вылавливать. Нас мало, а с риском в засаду попасть я своих людей посылать не буду.
Нападение свершилось не так далеко от городка, потому рош не сомневался, что вскоре тут побывает стража местная, это их забота, он то мимо ехал, мог стороной путь проложить, если б спешил.
И уж тем более тебя не пущу, - явно читалось во взгляде волка. – Хватит того, что крутился-оборачивался, как бы тебе голову не снесли, присматривая.
Держался Ксандр, надо сказать, достойно. И уж чего Айнсон от белоголового парня точно не ожидал – хладнокровно забрал жизнь, когда довелось удар нанести врагу. И бился так ничего себе, вполне. Не зря мастера боя плату получали, где бы ему удар не ставили, школу видно было. Сноровки да опыта не хватало, но то дело наживное. Не считая того раза, когда Тир метнул кинжал в бандита за его спиной, то справился сам.
- У тебя кровь на плече, проверь, твоя, али чужая, - свой меч Атайр забрал чуть ли не силой, так крепко сжал пальцы скальд на рукояти. – Не ранен?
Пришлось сдержать себя, дабы тут же его не обхлопать, стянуть куртку и осмотреть, задели, нет.
Тревога слегка сбивала с толку, но Атайр не любил лукавить сверх меры, а уж перед собой тем более, а потому понимал, отчего тревожится. Неравнодушен стал.

Над дорогой и небольшой поляной, где бандиты подкараулили обоз к середине дня повис смрад смерти – тягучая, раздражающая ноздри смесь отвратительных запахов, что отражали боль, страх, агонию, но всё перебивал терпкий запах крови, заставляющий морщиться.
Окинув ряд телег, возле которых хлопотали работники, двоих уцелевших охранников, один из них стонал на обочине, держась за бок, Айт согласно кивнул побратиму, что сговаривался со старшим купцом. Дело ясное, что помощь требуется. И возы до лада довести, и трупы схоронить, да и сопроводить обоз до ближайшего поселения, где купцы хотели дыры подлатать, новую охрану нанять, в себя прийти, было не лишним.
Сам рош в сопровождальщики ни к кому наниматься, чего не хватало, не собирался. Но и людям своим подзаработать мешать не собирался, вон как глаза у волков загорелись. Скорее не оплату ждали, как поразвлечься хотели, в продолжение трактирных посиделок.
- Ждать вас не буду, - дал добро, тем самым негласно Рауда ставя старшим над остальными. Тот дёрнулся было – вроде как не дело роша одного оставлять, но Айнсон лишь ухмыльнулся. Уж ему точно охрана не требовалась на ровной дороге, что простиралась далее на пару дней пути. – Догоните к обеду, мы где-нибудь в придорожном трактире заночуем.
И направился к лошади, оставляя за скальдом право выбора – следует с ним, или с обозом. Надеялся, что поедет следом и легко улыбнулся, услышав следом стук копыт.

Лес уходил в сторону, край дороги редел, пока не исчез совсем, а на открытом месте нагнал путников ветер.
Весенняя погода переменчива – с утра солнце ластилось, а к вечеру затянуло небо тучами, задуло, так что пришлось в воротник кутаться, даже снегом слегка сыпнуло, вперемешку с дождя каплями.
- Думаю, добрые люди хотят пустить нас на постой, - повернул коня Айт, когда стало ясно, что непогода только усиливается. Добрые люди в небольшой усадьбе от радости ворот долго открывать не желали, посылая нежданных негаданных гостей к неблагим богам и в иные места увлекательные, но таки вняли звону серебра.
- В дом не приглашаю, уж простите великодушно, - через приоткрытую створку приветствовал их хозяин, - жена у меня хворает, детей трое, мать старая, еле жива, стонет не переставая, коза, да и топим по чёрному. А в амбаре старом заночуйте, коли есть охота.
Пришлось согласиться, что охота есть, не брать же дом с боем. Спасибо и на том, что сын хозяина увёл лошадей в конюшню, да пообещал напоить-почисть, накормить за отдельную монету.

- А неплохо, - Айт заглянул, поднялся по узкой лестнице, что вела на условный второй этаж, где сушили сено. – Не замёрзнем.
Огляделся в узком полутёмном строении, вытащил из дальнего угла жаровню и ларь с углями, а Ксандру протянул ведро.
- За мной огонь, за тобой вода.
Улыбнулся. Выпирало из знакомца порой желание приказания отдавать, что снова подтверждало Айтовы догадки о том, что сбежал тот из богатого дома, и заставляло посмеиваться. Ты ж смотри – сам один, никто не поможет, а нрав своё берёт, не прячется. Забавно.
- Колодец там, у забора, видел?
И неожиданно для себя провел костяшками пальцев по лицу парня, вытирая капли влаги, в которые превратился от тепла щеки настигший их снег.

Отредактировано Adair Abhainnson (2018-05-27 00:31:52)

+2

12

Лисандр в детстве часто плакал - по поводу и без, стоило ему только споткнуться или услышать что-то обидное, как он тут же заливался слезами, а ведь из-за этого становилось только смурнее. Кинесвит был точь-в-точь кинесвита, хотя дело было даже не в традиционных платьях, в которые рядили всех детей вне зависимости от их пола - так было проще за ними ухаживать, пока юные лорды и леди не могли ещё следить за собой сами. Когда нежность белоснежного наряда, которая ему так нравилась, сменилась грубостью костюма юноши, младшего сына кинна не перестали ставить вровень с его сестрами. Он проводил с ними слишком много времени, разделял увлечения и чаяния, что навсегда лишило его уважения отца: Линд, быть может, и чувствовал что-то по отношению к первому ребенку, рожденному в браке с его обожаемой Шарлин, но это что-то точно не было любовью родителя. Кинесвит многие годы спустя всё ещё мог воскресить в памяти тот момент, когда он впервые не заплакал в ответ на физическую боль - с тех самых пор Лисандр стойко выносил любой удар. «Мне не больно», - прошипел златовласый мальчик, прижимая к себе рассеченную деревянным клинком руку - его кожа была слишком нежной, она не знала труда и меча - напротив него стоял файстоллский лорд, который значил для его юного сердца слишком много, а потому следовало быть сильным, ради него стоило становиться сильнейшим.

- Не ранен, - просто ответил он, ощущая саднящуюю боль, с которой всенепременно справится позже и осмотрит себя, когда останется один. - Надеюсь, стража Орриншира займется этим, а не позволит отребью бродить по окрестностям. Если не они, то фреймирский зверь их нагонит как-нибудь позднее, а ведь эта участь будет куда страшнее угрозы попасть на плаху или в темницу. Вторую встречу с Адрехаром Нирхардом мало кто из этой бродячей братии может пережить, даже в том случае, если они как-то ушли в первую, - кинесвит не надеялся, нет, его мягкосердечность не распространялась на убийц и воров, на этих преступников, которым не хватило чести умереть честно - о, почему же боги позволяли им жить? - Хороший меч, - позволил себе последний тоскливый взгляд в сторону исчезающего в ножнах волка доброго клинка, верно послужившего юноше в бою с бандитами и справедливо отобранного его законным владельцем.

Ему удалось незаметно отойти в сторону, оставляя позади волков, разбирающихся с торговым обозом или скорее тем, что от него осталось. Лошади оказались на удивление храбрыми, видимо, приученными к таким схваткам, чего он ожидал от аюльских скакунов, но никак не от приобретенного в орринширских конюшнях мерина - что же он видел за свою недолгую жизнь, раз такое заставило его уйти всего лишь в тень рощи, а не убежать в сторону поля или куда угодно? «Заберу тебя с собой в Перегрин, когда придет время», - мелькнула одинокая мысль при взгляде в умные темные глаза, когда зверь чуть склонил голову в сторону, позволяя гладить себя. Впрочем, кинесвит сюда не миловаться с удачным приобретением подошел, а для того, чтобы осмотреть возможные раны: при беглом осмотре выяснилось, что у него рассечена правая рука от ключицы до плеча, а в пылу битвы он даже не заметил, как туда пришелся удар разбойника. Позже ему явно стоит обработать рану, пока та не загноилась, а синяки и кровоподтеки… сойдут сами, на них он мази, взятые с собой из дома, переводить не будет. Подхватив поводья коня и поправив его сбрую, кинесвит вернулся к волкам как раз тогда, когда те, видимо, решили разделиться. Стало быть, они всё же наемники из тех, что с обозами да караванами ходят? Если так, то почему их главарь не с ними отправляется, а по другому пути пойти решил?  Наверное, причиной тому дело, о котором они вскользь упомянули в трактире прошлым вечером - может, ему нужно что-то забрать по дороге в Мистмур.

- Бывайте, - молвил на прощание юноша, чье прикрытие из разряда «менестреля» сдвинулось в сторону «боевого барда» по меньшей мере, с отрядом Айта, когда те отправились с торговцами в качестве сопровождения, а старший волк повел коня по нужному ему направлению. - Ещё свидимся, - кинесвит было задумался над тем, что же заставило его предпочесть компанию одного аюльца своим же землякам, таким же скайхайцам - понятным и простым скайхайцам, его народу, но... не здесь и не сейчас об этом думать и незачем себя тревожить попусту.

Если кто-то всё же поймет тебя и напишет твою историю, то чего в ней будет больше - любви или сражений?

Незабываемый опыт - просить приютить себя во время непогоды, когда ранее тебе все всё предлагали сами, ведь кто в здравом уме будет ожидать просьбы от одного из наследников золотой короны севера? Как хорошо, что аюлец этим занялся, а то ведь Лисандр совершенно не был уверен, что его гордость выдержит подобный удар - не тогда, когда ранее вперед него отправлялись слуги и загодя сообщали хозяевам замков о том, что к ним отправлялся кинесвит, а владельцы трактиров предлагали лучшие комнаты не дожидаясь вопроса. Амбар? Не должно быть хуже разбитого походного шатра, а солома вполне может заменить одеяла, если не задумываться о том, что она колит. Кинув в угол свои нехитрые пожитки, он столкнулся с… хозяйственностью волка Айта?

- Я заплачу за наш ужин, - пробормотал юноша, принимая ведро. - Да! Колодец. Точно, - он совсем не смотрел на колодец, когда они шли по двору, и совершенно точно забыл бы о нем, даже если бы и заметил, в тот момент, когда аюлец коснулся его щеки. - Это… какая-то традиция? Я слышал, что на островах есть обычай при встрече сталкиваться лбами, а где-то… - от волнения, которое маковым цветом расцвело на чувствительной коже, кинесвита понесло: он начал выдавать всю информацию о контактах у разных народов, которую ему рассказывали путешественники и учителя, пока попросту не сорвался с места и сбежал во двор.

В жизни Лисандра Голдвина были вещи, которым он боялся давать имена, чтобы не сделать их слишком реальными - и это была одна из них. Дойдя до колодца, он долго вглядывался в слабое мерцание воды, отражающее появившуюся на небе луну, а коснувшись подушечками пальцев своего лица, ещё хранившего тепло чужого прикосновения, кинесвит судорожно вздохнул, не представляя… ничего не представляя. Следовало вернуться в амбар и как-то прийти в себя, и как-то вести себя, но, боги, как же сложно иногда быть собой.

+3

13

Что определяет путь, по которому мы идём в жизни? Начинается ли он от родного порога, проторённый родителями, ведут ли нас по нему боги, али мы таки выбираем его сами, на своих страх и риск? Неведомо.
Редко задумывался Атайр, кем бы мог быть, не выбери столь рано ратную стезю. А кем иным мог стать малец, родившийся в доме роша в окружении воинов и дев щита? Получивший первый, потешный, но всё же меч, как только начал ходить?
Но думы, они всякие в голову приходят, потому иной раз прикидывал Айт, чем бы мог заниматься.
Пахать и сеять, это вряд ли, не было такого стремления, хотя жизнь заставит – научишься. Было время манило его мастерство кузнеца, крутился возле строения, откуда доносился звон молота по наковальне, пока не добился того, что его стали пускать к горну. Получалось, разве что силы тогда не доставало, но подкову смог бы сподобить, коли нужда.
Ложку выточить в зимний вечер, когда свободный выдавался – играючи. И резьбой её изукрасить, чтоб понаряднее, ладней. Зверушку какую, детям на потеху, тоже.

Охотником был справным, хватало терпения дичь выследить, да и бил метко. Не то, чтоб промаха не знал, но и чтоб все стрелы в небо, такого с Айсоном не случалось, рука тверда. Прокормить себя на охоте и привале, это уж само собой разумелось.
Может и стал бы он предназначен для мирной жизни, завёл бы семью и дом, хозяйство. Чинил бы забор и крышу, ладил маслобойку, али жене станок, лён ткать, кому то ведомо. Может и получилось бы у него, если б чувствовал к тому тягу.
А может, если б не был он так прочно, словно нитями к сердцу пришито - не оторвёшь, связан с Йолем, подался бы в наёмники, а того лучше – караваны охранять.
Жило в роше неуёмное любопытство, тяга узнать, как живут люди за кольцом гор, манили дороги. Посмотрел бы города и страны, испробовал вина заморские, потехи разные, сласти.
Или купцом бы заделался, не столько наживы ради, сколько тоже, для путешествия. Глядишь, и научился бы. Глаз у Айнсона был цепкий, примечал качество товара, да и вес прикинуть мог. Память отменная – называл что и когда, кто из торговцев к ним в Олуин привозил, сколько, да по какой цене, за несколько лет без ошибок. А уж торговался так, с шутками, да лицом невозмутимым, что дружина от хохота покатывалась, а купцы только постанывали, но цену снижали.

Мог бы, кто знает, поверни колесо жизни немного в сторону. Но стал тем, кем являлся, радуясь вот сейчас временной передышке. Даже усталость после случайного боя да холодный ветер со снегом не портили рошу дня, и немалую роль тут играло присутствие светловолосого скальда. Не было у Атайра помыслов каких особых, али планов, но и поделать ничего не мог – забурлило в крови, встревожило. Потому и прикоснулся, ведь хотелось.
И вот тут увидел, каково оно бывает, то самое смущение. Парень заговорил быстро да сбивчиво, о разном, покраснел так, словно лихорадкой в миг захворал и выскочил на улицу, явно позабыв, куда направляется.
Атайр постоял немного, глядя в дверь и улыбаясь. Нет, он не хотел парня смущать, чтоб было тому тяжко, да неловко. Тут вышло иное, и рош перестал улыбаться разве что, когда из жаровни искры полетели в сторону соломы, пришлось притоптать сапогом.
В дверь входя Ксандр поморщился, а когда ведро поставил, чуть заметно сжал губы снова.
- Руку отбил, али ранил? Долго молчать, да кривиться будешь - пока не загниёт?
Плеснув воды в старую поилку, рош с удовольствием умылся, стянул рубаху и смысл пот с плеч. Сейчас бы в источник с тёплой водицей окунуться, полежать так, чтоб струи тёплые всё тело омывали... Добраться до постоялого двора и заказать бочку нагретой воды тоже будет неплохо.

Достал из сумки чистую, на смену, пошарил рукой и вытянул на свет флягу с терпким вином, что из диких ягод в низинах делали. Скулы от него сводило, не скроешь, зато в дороге, в непогоду, да при усталости – самое то, и взбодрит, и согреет.
- Хлебни, - сделал глоток и протянул Ксандру, - и можешь на рану плеснуть. Пока я не сделал этого сам.
Расставшись с выпивкой, Айт забросил наверх, к сену, одеяло и старую попону, а из сумки выудил пирог, заботливо завёрнутый в чистую тряпицу женой трактирщика, да кусок мяса.
От теста до сих пор шёл пряный дух, сразу вспомнилось, что так и не пообедали, заурчало в животе, пищи требуя.
Атайр сдержался, чтоб сразу кусок не отломить, в рот не кинуть, разложил пирог на тряпице, на Ксандра глянул.
Любопытно было рошу, кто, да откуда его новый знакомец, вот только догадывался, что не расскажет. Смысл спрашивать.
- Ты ведь не впервые меч в руки взял, хоть и не сражаешься, так? – спросил, чтоб тишина не висела. – Муторно? Или ничего, переживёшь, что убийцу жизни лишил?

Отредактировано Adair Abhainnson (2018-05-29 00:48:55)

+2

14

«Весна всё никак не начнется», - подверженный тревоге и волнению, сраженный непрошенными-негаданными чувствами, дух кинесвита перестал яростно метаться где-то в пространстве ребер в тот самый момент, когда его золотые волосы припорошил сумрачный снег - фантомная корона казалась накрытой саваном. Наполненное до краев студеной водой ведро осталось лежать близ колодца, а сам юноша сделал несколько шагов по направлению к центру двора, единственному здесь действительно открытому месту, не заставленному чем-то и не занятому примитивными бытовыми конструкциями. Обратив ясный взор к темному небу - звезды спрятались в эту ночь где-то за невидимыми облаками, уступая всё безграничное пространство небесной глади луне - он поначалу пристально следил за неясными тенями летучих мышей, этих зверей-полуночников, резвящихся в воздухе, но затем его веки сомкнулись, а строгая складка между бровей разгладилась, оставляя ещё юное лицо во власти безмятежного умиротворения. Снежинки опускались на его веки и медленно таяли, а Лисандр всё чувствовал, как этот холод укрощает пожар его сердца, хоронит под собой пепелище, оставленное безжалостным февралем. Да, быть может, весна всё никак не начнется, но кто сказал, что зима не может быть прекрасна и милосердна? Север познал множество её оттенков и граней - о, север знает и север помнит, как лёд и стужа продлевают его жизнь.

- Вот и всё, - вернувшись к колодцу, кинесвит взглянул в его водный дрожащий мрак, удерживаемый массивными деревянными бревнами, и увидел те картины своего прошлого, которые более его не тревожили. - Я отпускаю тебя, отпусти и ты меня, - вода была могилой не только этого тела, но и этого духа, этой памяти - всего, что сдерживало младшего сына кинна все эти годы с того самого момента, как его, едва живого, спасли из-под ледяного плена зимней реки. - Мы встретимся, когда подойдет моё время, но не сегодня и не завтра, и не этой весной, - он выглядел безумным, разговаривая с колодцем, но разве каждый маг не был чуточку не в себе, не тогда, когда чародей мог видеть и знать немного больше прочих? - Прощай, моя любовь, - теперь о ней можно было забыть на годы и насовсем, если за гранью ничего нет - если там пустота и пропасть без дна.

Самый страшный враг твой, самый грозный враг твой - ты сам, так прими же вызов с честью и одержи победу.

Тяжесть наполненного ведра неприятно тянула поврежденную руку, служа настойчивым сигналом о необходимости заняться раной: промыть её, обработать, перевязать. Холод, конечно, может замедлить заражение, но ведь явно ненадолго, а на магическое исцеление рассчитывать не приходилось: маги целительским даром были обделены, лишенные возможности получить благословение богини-утешительницы, что достаточно часто становилось предметом недоразумений, поскольку незнающие люди путали эти два понятия. «Ты ведь маг!», - однажды услышал он возмущенный голос какой-то женщины, задержавшейся близ чародейской лавки в день городской ярмарки. «Маг, но не целитель», - степенно отвечал ей мужчина за прилавком, очевидно, либо спокойный по своей натуре, либо привыкший к подобным ситуациям. Входя в дверь, кинесвит умудрился ещё и задеть её плечом, отчего боль только усилилась, но даже не это подвело юношу к черте, а слова волка Айта, но и не те, что были сказанными первыми - прежде, чем тот стянул с себя рубаху - а следующие за ними.

- Хорошо-хорошо, - живо ответил сын кинна, едва не вскинув руки в жесте сдающегося, почувствовав себя едва ли не дома: там тоже могли угрожать чем-то, схожим с расправой, когда он отказывался заботиться о себе. - Давай, - принимая флягу, он исподлобья разглядывал аюльца, сложенного не в пример лучше многих скайхайских воителей - и это уже казалось ему скорее правилом, чем совпадением, поскольку медведи, которых его семья привечала в столице, тоже могли удивить внушительной статью. - Серьезная штука, - выдавил из себя кинесвит, едва не закашлявшись - такое вино, если это было вино, его почти-что-тетушка Маделайн точно не подала бы гостям на балу. - Благодарю за заботу, - это было действительно… приятно, если не сказать больше, что вынуждало его улыбаться, пусть и скрипя зубами, даже тогда, когда йольское пойло лилось на рану.

Сняв с себя куртку и рубаху ещё перед тем, как заняться поврежденной рукой, сейчас Лисандр испытывал стойкое такое желание натянуть на себя всё обратно, но смотрел на обнаженный торс волка - пристальнее, чем следовало - и решал, что никакой холод и никакие другие причины не заставят его проявить в этой ситуации слабость. В конце концов, это аюльское вино вполне себе грело, а, если разобраться с дорожной сумкой, там ещё можно было обнаружить силкхорнскую медово-перечную настойку, которую он привез с самого юга. Выудив из угла свой нехитрый скарб, кинесвит подобрался ближе к волку, искоса поглядывая на разложенный на тряпице пирог - приглашает или нет? Впрочем, объедать он никого не собирался, ибо гордость его была… можно сказать, чувствительна - достаточно и того, что вино принял в момент нужды, когда у самого было, что отпить и чем рану обработать. Вытянув из сумки сверток с вяленой олениной, юноша в неё тут же вгрызся, но при этом не забыл диковато придвинуть закупоренную бутыль с привезенной настойкой ближе к аюльцу - мол, бери, если хочешь.

- Нет, это не первый мой раз, - отозвался Лисандр, оставляя в стороне полоску пряного мяса, и взглянул прямиком в волчьи глаза. - Мне приходилось убивать, - не по собственной воле, о чем он уже не сказал, ибо то была история из жизни кинесвита, а не менестреля-со-странностями. - Дороги опасны, а это, - неясный взмах, указывающий на лицо, - привлекает ненужное внимание, так что тут дело нехитрое, когда приходится выбирать между собой и ими, - людьми, которым он казался слишком нежным, слишком невинным, слишком легкой добычей. - Сам давно по дорогам ходишь наемником? Ты наемник ведь? - слегка склонив голову в сторону, он обхватил шею рукой, разминая её. - Волки, слышал я, часто эту стезю выбирают, если и спускаются к нам в долины. Почему вас воевать так тянет?, - мир ведь так близок.

+3

15

Снег таял на золотистых прядях скальда, отчего волосы слегка завивались, привлекая внимание к необычности оттенка. И не пшеничный даже, а золотистый. Что-то тревожило волка в облике парня, ускользало, мешая определиться, но Атайр решил, что это из-за пристальных взглядов, коими они друг друга одаривали.
Айт не был против того, что Ксандр его рассматривал, напротив. Знал, что стыдиться нечего, в порядке  у него всё,  в сражениях ратных не подводит тело, да и других каких – тоже. Аюльцы прямее высказывали предпочтения сердечные, что Атайр считал не в пример более честным, да менее хлопотным, чем все эти танцы, что в низинах приняты были, когда вроде да, вроде нет, завтра приходи, а что ж ты сегодня не остался.
Смотри, для тебя не жалко, - улыбались его глаза. Потому что наблюдать, как парень взгляд отводит, губы поджимает, а после снова смотрит, краснеет, но смотрит, было забавно. А ещё сжималось сладко и больно от этого под грудиной где-то, забыто совсем так, вроде как издали.
Последние три года не до личного было Айнсону. Никогда особо спокойно в Йоле не жилось, а тут навалилось на плечи столько разного, что разогнуться бы в полный рост – и то хорошо.

Не все простили молодому волку убийство старого роша, и в глаза высказывали неповиновение, а за глаза и того более злословили.
Дружинники Айну верные присягать не хотели, с другими родами и так не особо ладилось, прохладно было, а тут отношения и вовсе льдом покрылись. На границах стычки не прекращались, да иные дела его служения, требовали и сил, и полной отдачи. Боги порой не только верности требуют, но и крови. Немало сил пришлось положить, и телесных, и души, так, что казалось иной раз не различаешь уже где день, где ночь, просто выспаться бы.
Вот и выходит, что сбивался ровный стук его сердца три года как тому, а то и поболее, аж когда не смогли разминуться на узкой горной троне с Эйлой, наёмницей-волчицей. Ух и норов был у девы, ух и удар тяжёлый. Насколько хороша была, настолько на язык резка, да на суждения. А уж сколько посуды доброй, изукрашенной узорами яркими перебито было, когда сказал, что в дом не возьмет, сватов не пришлёт – не счесть. Только вот хотел он в доме покоя, да радости, сражений вне его хватало в достатке. Сошлись на том, что поселится  она с дочерью неподалёку от границы, а Айт будет наведываться, ан нет, сорвалась. Не иначе, как про сватовство его, неудачное, сороки на хвосте разнесли. Да и ладно, разберётся, когда отыщет.

Давай я, - хотелось забрать флягу и помочь обработать рану парня, но нельзя. Взял меч в руки, убил врага – воин, мешать негоже.
Что убивал – рош поверил, схоже было, что истина. Да и времена такие, что случиться может всякое. Вот только убивать обученные не смущаются столь отчаянно, вернее зная чего хотят. Не сходилось тут что-то, да не айтова то печаль. А что лицо привлекает внимание, это также верно.
Тонкие черты, нежные. Вот почему сразу-то Айнсон за стол звать не хотел – жди беды. Хорошо, что хозяин того трактира шепнул одному-второму, что за волки за столом трапезничают, подойти близко никто не решился, песен требуя.
- Да угощайся, не робей, - сам он потянул полоску мяса от предложенного, принюхался к питью. Странно пахло, сладковато, медово, пряно. Язык чуть не занемел, когда попробовал.
- Ой, лихо, что ж туда намешано? – подышал и зажевал пирогом. Покачался на старой колоде, где сидеть устроился, прислушался к вою ветра снаружи. Вроде ничего не обычного.
- Я то? Можно сказать, что и наёмник.
Если принять, что меня род нанял, охранять их да в бой вести.
- Всю жизнь с мечом, это истина, другого не ведаю. Да только не все ж мы воины, не всех сражаться тянет. Вон у хозяина, что нас приютил, один сын в войске служит, это ж не значит, что все они, вся семья, мечники. Вот и наши есть кто лошадей обхаживает, кто кожи дубит, кто бочки клепает.
Но славимся мы мечами, что ж поделаешь. Сильны мы этим, а взял оружие в руку – куда податься? В охрану, или в наёмники, где платят поболее.

Угли в жаровне прогорали и Айт досыпал новых. Потянулся и направился к лестнице. Улыбнулся, скидывая сапоги, но не оглядываясь.
- Ночью здесь жарко не будет, забирайся со своим одеялом ближе, я во сне не кусаюсь.
И задремал почти сразу, как почуял мягкий толчок в плечо и тепло рядом. Проснулся рывком , открыл глаза в темноте, осознавая, что потревожило.
Ветер стих, теплее не стало, затекла рука, аж пальцы не чувствовались, а рядом слышалось тихое дыхание.
Свет пробивался сквозь трещину в крыше, скользя игривым зайцем по всё тем же прядям, что отливали золотом.
Ох, и беда. Накликал таки, - улыбнулся, стараясь выбраться как можно тише, чтоб пойти к лошадям.

Отредактировано Adair Abhainnson (2018-06-02 12:27:18)

+1

16

Не привык чувствовать себя свободным, расцветающим весной навстречу уходящей зиме, да так, что солнце будто бы и скрывается где-то позади полотна ночи, а будто бы и в тебе оно, вместо сердца греет и сияет всё ярче, ярче, ярче. Что это такое - такое теплое чувство, сравнимое с самыми счастливыми моментами ускользающего прошлого? Словно не сидишь в амбаре, раненный и уставший, похоронивший почти что семью, а бежишь вдоль приходящего прилива, смеешься, ловишь руками взлетающих чаек - где-то рядом лежит совершенно счастливая и такая честная в этом Эмберлин, погруженная в горячий песок, и тоже смеется так, что кажется: вы свободны, нет ни титулов, ни условностей, ничего из того, что мешает вам быть вами. Не привык чувствовать себя настолько единым с собственной сестрой, которая даже в момент, когда предстояло преклониться перед царственным отцом, смотрела на него как если бы это она в самом деле была той, кому следовало кланяться. Так возможно ли, что связь душ прочна настолько, что даже на расстоянии морей и материков, она, янтарная девочка, продолжает тянуть своего брата из тьмы к свету? Солнце - найди его в себе; солнце - найди его в глазах сына хладных гор, отрази в собственных и улыбайся так, словно лето началось и никогда уже не закончится… словно ты сошел с корабля дальнего плавания на родную землю впервые за десятки лет, а она встречает тебя другая, но невероятно, болезненно-приятно родная.

- Мёд и черный перец, - принимая предложенное яство, кинесвит восторженно улыбался, наблюдая за последующей реакцией аюльца на южную выпивку - сам он давным-давно к именно такой, сочетающей в себе сладость и пряность, и привык. - Там, откуда я родом, много необычных вещиц найти можно, как съедобных, так и не очень, но вот по части настоек… раз медово-перечную ты не узнал, то и о цветочно-соляной не слышал - сюда часто берут молодые соцветия каштана и очищенную морскую соль. Я мог бы… - привезти такую, едва не сказал кинна сын, но вовремя опомнился: они вместе на одну дорогу, с которой им придется сойти каждому на свой путь. - Ты мог бы найти что-то похожее в столице, когда там ярмарки проводятся или, может, и к вам торговцы завозят. Не знаю. В Йоле никогда не был, но ведь туда и оттуда торговые обозы ходят, верно? - в конце концов, всё самое северное в сам Скайхай шло именно из кольца йольских гор. - Не только войной одной, но и миром, торговлей сыт будешь, - выбери мир, выбери мир.

Верно говорил Айт-аюлец, рассуждая о судьбах и делах человеческих: три брата у Лисандра было старших, и каждый из них отличался от другого, будь то военный Ландуин, придворный хитрец Фаро или законник Линд, а ведь одного отца они дети. Только ведь в горах воителей было слишком много, даже женщины у них наравне с мужчинами служили испокон веков, чего не встретишь в остальном Скайхае - война лежала в основе тех гор, напитала собой почву, одновременно освобождала и порабощала гордый народ. Говорят, такими скайхацы все были, покуда соблюдали племенные обычаи и чтили предков прежде всего, но вот пришел Линд Собиратель Земель и изменил всю землю северную по своей воле, длань его власти не коснулась лишь кольца Йольских гор, но столетия спустя и туда просочилось его наследие, подобно воде, точащей всякий камень. Кинесвиту нравилось и себя с ней сравнивать, представляя как однажды вся эта древняя сила океана в его венах размоет белый замок, а на месте его будет возведено что-то действительно чистое, не запятнанное кровью и алчностью золотого рода. Конечно, ничего такого никогда не случится: Перегрин будет стоять, Голдвины в белом замке будут им править, а сам же Лисандр...

Неужели ты, погрузившийся во мрак и на ощупь бредущий по ледяной пустыне, увидишь свет - и не потянешься к нему?

Смотреть ему вслед было просто - это сердце почему-то заходилось в неистовом темпе, шум крови заглушал все окружающие звуки, слившиеся в едва слышный гул. Подниматься по лестнице наверх было просто - это рассудок почему-то при каждом движении возвращался к запомнившимся картинам его лица, удивительно четким в хаосе владений памяти. Опуститься рядом на устеленный соломой пол было просто - это душа почему-то требовала повернуться лицом к лицу, а не спиной к спине, и увидеть что-то запретное, выходящее за рамки дозволенного кинесвиту, но честное. Считать каждый удар сердца, прислушиваться к дыханию, становящемуся размеренным постепенно - просто. Удержать себя на месте, когда сердцем, мыслями, душой и духом тянешься к нему - тяжело.

- А наяву ты кусаешься? - тихо спрашивал кинесвит у уже спящего аюльца, перевернувшись на другой бок и глядя на заплетенную по старинному горному обычаю косу. - Айт, - имя воителя, впервые произнесенное сыном киннской династии севера, звучало мягко, нежно - с той же нежностью, с какой его пальцы коснулись обнаженной спины, скользнув по затянувшимся шрамам. - Нет, - выдохнул юноша - сердце забилось загнанной в западню костяной клетки птицей - и тут же повернулся обратно, подтянув поближе к себе ноги и обхватив колени руками. - Нет, - ещё долго повторял он мантрой, будто бы убеждая в чем-то, прежде, чем погрузиться в беспокойный сон.

Сновидения водили златовласого кинесвита по коридорам белого замка, лесным тропинкам озаренной светом звезд рощи, узкой полосе косы силкхорнского берега, но завели они сына великого леса в горное ущелье, по обеим сторонам которого стояли волки, смотрящие на него строго, отчужденно - и дорога вела только вперед, камни под его ногами с каждым шагом становились мягче травы, пока впереди не показался вход или выход туда, где мерцал в свете звезд горный источник, отражающий полную луну. Лисандр почти что сумел добраться до него - всё ближе, почти что коснулся его вод рукой - так близко, но вместо этого его пальцы сомкнулись на запястье… запястье?

- Доброе… утро, - только это и смог сказать юноша в момент пробуждения, когда его взгляд остановился на собственной предательской конечности, которая крепко держала явно пытающегося куда-то уйти аюльца, теперь смотрящего на него с видом… сомкнуть веки и не видеть, и притвориться спящим или сноходцем, да кем угодно!

+2

17

Он почти выбрался из сонного гнезда, что устроил вечером в сене. Тихо поднялся, даже одеяло не трогал, чтобы скальд досмотрел свои ночные грёзы, оставалось только переместить руку, и… Ксандр открыл глаза. В них не было непонимания, что бывает спроснья, когда  задаёшься вопросом: кто я, где я? Парень чётко понимал, кто рядом, и насколько близко, Айту показалось так по тому, как расширились у него зрачки.
- Лошадей проверить надобно. Чтоб не напоил малец сдуру водой ледяной, попортит нам коней перед дорогой, - начал было рассказывать, постепенно замолкая.
Руку он освободил из чужих пальцев, пару раз сжал кисть, возвращая подвижность, попятился назад, к леснице и тут передумал.
Да иди оно всё. Разведёт их перекрёсток в разные стороны, и так он и не узнает, точно ли губы скальда на вкус, как мёд с перцем, как ему казалось, как ощущалось с вечера ещё, али нет.

Наклонившись, он накрыл губы парня своими, легко, едва касаясь, сильнее, сминая и требуя ответа. Рукой повел по чужому плечу, боку, тёплому, шелковистому на ощупь, вот почему так славно спалось, уютно. Пальцы замерли на рёбрах – худощавый бок-то, настолько, что удары сердца ощущались столь явно, словно оно билось Айту прямо в ладонь. Это было... Аж дыхания не хватило. Аюлец сглотнул, втягивая воздух и откатился в сторону.
Оказалось, оторваться сложнее, чем кажется, когда вот так, рядом, вплотную, так что чувствуешь не только тепло, но и ритм дыхания, запах, когда сонно, податливо, желанно…
Что он делает-то. Смотрит ведь парень на него, словно на невидаль, и вряд ли мысли у них сходятся, надо было хоть спросить как-то до этого. Как? Как об этом спрашивают? Ох, и беда.

По лестнице Айт не спускался – спрыгнул. Помянул неблагих, ударившись о старую подкову пяткой, пошипел, крутясь на одной ноге, натягивая сапог. Подхватил и кинул наверх вещи Ксандра.
- Одевайся, здесь холодно.
И выскочил за дверь, на ходу куртку натягивая. Рассвет встретил неожиданно ясным небом, что вновь обещало стать бездонно-синим, как и вчера, а это сулило ясный день.  Айнсон так внезапно появился из-за угла амбара, что пёс, разинув было пасть, передумал лаять, а залез в конуру, звякая цепью.
- Раненько вы, - без особо удивления поприветствовал его хозяин в конюшне, видимо подумавший, как и Атайр, и лично пришедший накормить-напоить чужих коней.
- Путь дальний, да и ждут нас, - буркнул волк и потянулся за сбруей.
Он не ведал, как спутника, а его точно должны были поджидать побратимы в трактире, а потому задерживаться не стоило. Или уж, если задерживаться, то... Стоило вспомнить, как тело предательски откликалось, требуя своего.
- Вот жеж, - качал сам себе головой Айт, направляясь к дому, где, как сказал хозяин, бабы собрали поесть им сейчас, да сыру с хлебом с собой.
Выехали вскоре и почти молча, разговор не ладился между ними, а хозяева не вмешивались, быстрее уедут гости незваные, ежели вопросов лишних не задавать, не отвлекать, да не мешаться.

Дорога шла широким трактом вперёд, более узко – вбок.
- Может сократим? – повернул Атайр, нарушая молчание, и, раз уж заговорил, спросил. – Ты вчера сказывал, что много где был, питьё это называл, солёное. Везде люди войной живут? У нас вот медведи всё за мир ратуют, да только я молчать и кланяться не приучен.
Была б воля Айнсона – по низине он не только набегами прохаживался. Все ведь посёлки-городки неподалёку от границы знал, везде побывал, а в них знали его. Давно бы прибрал под свою руку, расширил Йоль. Захотят сторожа кинновы отнять – пусть приходят с войском. Второй раз обманом да измором может и не получится у них верх взять.
Да только не было у них единства промеж родами, каждый своё гнул, каждый рош себе на уме оставался.
И за то попрекали ему, что не смирился с положением вещей, воли желая, вот тем псом с цепью на шее не позволяя себя считать.
Хотелось так же спросить, с темы на тему перепрыгивая, о том, кто его, Ксандра отпустил одного в безопасное такое странствие. Откуда знает столь много о разном, но пуще всего хотелось, конечно же, прямо в глаза посмотреть и спросить: не испугал тебя?
Но вот надо ли оно им, усложнять всё в дороге, когда скоро догонят роша дружинники, того он не ведал, а потому и молчал.
- У ручья остановимся, - кивнул в сторону водных бликов впереди. – Передохнём.

Отредактировано Adair Abhainnson (2018-06-03 01:31:44)

+1

18

«Ты обязательно полюбишь взаимно, Лисандр», - она порхающе-мягко касается его скул подушечками пальцев, нежно смахивая с них влагу, будто бы крылом обняв, оградив от жестокости мира, который не был готов принять им же порожденного сына. Небо в её глазах - ясное и летнее, озаренное светом солнца, появившимся впервые после затяжного дождя вместе с мерцающей радугой, в такое хочется верить, ведь оно просто обязано стать началом нового дня, лучшего дня. В воспоминаниях её лицо невозможно разглядеть, оно не предстает перед ним открытой книгой, но оказывается укрыто призрачной вуалью, сотканной из золота и серебра звездных лучей - она кажется даже не женщиной, а чем-то высшим, лишенным отпечатков бренности мира, соединяющим в себе сразу все дорогие его сердцу образы, а её руки-крылья… да, это в самом деле крылья. «Я не уверен, что это возможно. Никто не любит меня так, как я этого хочу. Никто не касается меня так… нет, я будто бы за стеклом, меня поместили за зеркало, а я стою там и смотрю на них… они видят не меня, а только своё отражение, и уходят, всегда уходят», - его голос звучит совершенно юно, подобно хрустальной песне журчащего меж горных камней ручья, в нем ещё нет багряного бархата, стирающегося о сталь фамильного клинка. Светлая грусть в её глазах сменяется уверенностью входящего в зенит солнца - о, она знает, она видит дальше и больше, разве это неё её магия кровью течет по его жилам, изредка пробуждаясь и открывая мир таким, каков он на самом деле есть? Разве не в долине жнецов однажды жили его предки, собирая особенный, точно зачарованный кем-то, мак и расширяя сознание, видя над собой бесконечность звездного неба и перед собой - каменную громаду застывшего в веках поборника богов, источника их внутренней силы? Скоро этот мальчик узрит истину, а дальше дорога сама выведет его туда, где он должен быть.

◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦

Можно было представить, что это всё сон - до безумия реальный, пьянящий своими видениями, но всё же сон, нереальный и пустой. Можно было оттолкнуть, представ перед волком то ли оскорбленной невинностью, то ли традиционным скайхайцем, не привечающим подобные увлечения, но правда была такова: Лисандр Голдвин лишь телом невинен был, но отнюдь не душой, а традиционность ценностью он не считал; четвертый кинесвит, белая ворона в собственной семье, черная паршивая овца - он был жаден, в глубине души был порочен и, даже убегая от собственных страстей, отчаянно желал, чтобы те его нагнали… кто знает, быть может, именно это и увидел в нем учитель, впоследствии изгнанный из дворца - за позолотой ему открылась смоль и копоть, и тлен, и мрак? Принимая поцелуй и отвечая на него, юноша улыбался пьяно в чужие губы, счастливо, в чем-то по-звериному даже, тянясь ответно даже тогда, когда сам аюлец отпрянул: то был первый поцелуй скайхайского кинесвита, и на мгновение тот подумал даже… почему никто не пишет о том, каковы мужские губы? Такая абсолютно смешная мысль, но она его тревожила - разве только женщина может быть объектом восхищения и страсти, разве только её тело прекрасно? Лисандр смотрел на волка едва дыша, всецело сраженный, ребра будто бы саднило от обжигающих прикосновений - и разве он не ждал этого, разве он не хотел этого, всеразрушающей страсти, которую ему никто дать не мог и не хотел? Любимый друг пусть и не отпускал, но держал на почтительном расстоянии - так, чтобы на всякий случай был рядом, невеста походила скорее на мрамор, чем на живого человека - их ждала бы унылая жизнь семейной пары, заинтересованной больше в творчестве, нежели друг в друге. Вот - они, и вот - он, слишком живой, слишком открытый, освобожденный, каким Лисандр никогда не был и даже надеяться быть не мог, обещал свободу ему в одном лишь поцелуе, которому предназначено было случиться - о, теперь кинесвит был в этом уверен. «Не уходи», - едва не вскрикнул юноша, когда Айт стремительно поднялся со своего места и едва ли не слетел вниз с лестницы, но сумел удержать себя, хотя голос и рвался, раня чувствительное горло, а затем и вовсе застыл, бездумно глядя на деревянные балки под сводом. «Нет, только не ты тоже...», - разочаровался во мне.

◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦

- Ты лучше путь знаешь - веди, - разговаривать не хотелось совершенно, а быть собой вновь оказалось неприятно - хотя на что он мог, в сущности, надеяться… на провидение богов, на предназначение, на то, что именно здесь и сейчас он внезапно окажется желанен? - К югу от Россенмара и Сойлимара всё достаточно спокойно: разбойники туда забредают редко, всё больше на севере и в центральной части киннерита промышляя, набеги опять же, - быстрый взгляд в сторону волка, которого сын кинна, несколько даже обозлившись, перестал видеть в окружении божественного сияния. - Там полно своих тварей, отверженных богами, но вот люди, как они есть, сражениями не живут - там мир, там благодать, земля рождает больше магов и больше местных жителей выбирают путь верности богам. Они и хранят Силкхорн, Кроушор… да даже Саркону, что близ разбойничьего леса - холмов там много, а за ними укрываются лучшие ученые умы, которые что-то да могут сделать со стрелами и копьями. Таким мог бы быть весь Скайхай, но война ведь это что-то, что вы и мы несем в памяти и крови? - ближе к северному сердцу и его границам всегда стекалось много зла с высоких гор и холмов, ползло из дремучих лесов. - Ничего, кроме войны.

Почему кажется, что он этот ручей уже видел - не именно эту его часть, но именно этот ручей? У того ведь вполне мог быть исток где-то глубже в горах, где-то… вели туда его видения, вели туда его сны. Разве не что-то похожее кинесвит уже узрел у постамента божественной святыни в Файстолле, эта картина, эта местность - она точно уже была знакома ему, узнавание поражало молнии подобно, вынуждая Лисандра стремительно спешиться и устремиться прямиком в ручей, опустившись там на колени, совершенно не обращая внимания на холод. Магия взывала к нему, когда он быстро вытащил кинжал из сапога, повинуясь минутному порыву, и погрузил тот в воду, пальцами скользя по илистому дну - острие кинжало застыло у обнаженной шеи человека, чье лицо казалось болезненно знакомым, тишина вокруг двух замерших у кромки воды фигур нарушалась лишь журчанием ручья, а затем и смехом одного из них, неожиданно отбросившего кинжал в сторону и вместо этого раскрывшего свои объятья. Так и не поднявшись со своего места в ручье, невзирая на нарастающую во всем теле дрожь, Лисандр медленно повернул голову в сторону, исподлобья глядя прямиком на волка, стоявшего неподалеку соляной статуей - удивился, испугался, считает его безумным?

- Мне тебя обещали, - срывается с его бледнеющих губ голосом, преисполненным отчуждения и тайной силы.

+2

19

Не в характере волка было оставлять вопросы без ответов, а уж те, что душу тревожили, он тем более в долгий ящик привычки засовывать не имел. Смятение, что охватило было по утру, постепенно стихало, чему немало способствовала молчаливость попутчика. Видел Айт, что тот хмурится весьма сердито и взгляд отводит, отчего хотелось схватить чужого коня за повод и поговорить немедля.
Но в спешке, да на горячую голову, решать что-либо негоже, а потому и вывел их обоих Айнсон к ручью, от дороги в сторону тихую. Место красивое, да безлюдное, тут и отдохнуть можно, и побеседовать по душам.
Не боялся Атайр отказа. Не потому, что не получал их, без такого в жизни не бывает же, а считал, что всё переменчиво – раз, может и передумать тот, кого вопрошаешь, а два – ну, возможно оно и не твоё, раз в руки не даётся. Хуже нет, чем против течения грести, природу пытаться одолеть – тяжко то, да безрезультатно. То есть усилия прикладывать надобно, но с умом.

Иных препятствий на пути сердечного влечения аюлец не видел. Брак, да, дело построже будет, страсти не обязательны. Решил же Айнсон, что будет идти по тропе своей жизни один, долго сему следовал, пока рошем не стал и не поддался на уговоры родни. И был бы верен избраннице, выбирал хоть не столько сердцем, сколь разумом, ища поддержки в делах своих и понимания. В супружестве ведь интересы семейств учитываются, да возможные дети, ради коих иной раз и женятся, а в остальном… кому какое дело-то? Если тянет, если сбивается сердца ровный стук рядом вот с этим человеком, то кто может указывать – любить, али нет? Даже боги, коим так нравится судьбы людские перемешивать здесь не имеют власти.
И призадумался Атайр не потому, что опасался взять на себя ответственность, отнюдь. Ощущал он в себе довольно силы – защитить, любить, оберегать, помочь, вот только надо ли оно златокудрому скальду? В котором, кроме внешности миловидной, как в зеркале озера крылась глубина, которую и не разглядишь вот так, сходу.  Многое странник знал – вот хоть бы о тех разбойниках, в каких местах бесчинствовали. Кто где управляет, по именам, без запинки, где города какие расположены, как люди живут в краях дальних. Всё это может, и простой скальд знал бы, путешествуя, да вот рассказал бы иначе. Песен да легенд Ксандр вроде много помнил, но все они были… не трактирные, не дорожные, а более для большого дома предназначены.  Да и меч в руке лежал привычно, рука поставлена, спину держал, парировать мог вполне. Не так прост был попутчик, ой, не прост.
Может этим ещё и манило его к парню, кроме жгучего, как привкус после наливки странной, желания обладать. Особенно после того, как почувствовал – приоткрываются губы его в ответ, дозволяя, желая, увлекая, выгибается тело и сбивается дыхание. Такое не сотрёшь из памяти, как ни старайся.
Знал за собой, что уж если даст себе волю – обратно в мешок не затолкаешь, разгорится, как пожар в низине в засушливое лето, от края до края. Ведь и жаден был в любви, и до внимания охоч, и ревнив порой до одури.

Ручей встретил тихим журчанием воды, трелями птиц, яркими отблесками солнца в игривой ряби, Айт выбирал место посуше, готовясь спрыгнуть, да так и замер.
Поначалу мелькнуло в голове – дурно стало Ксандру, с коня наклонился. Не топиться же он задумал на мелководье-то. После – не болен ли, есть хвори не телесные, а иные, что меняют до неузнаваемости разум, творить заставляя странное.
Но вот когда выхватил парень кинжал, да зашевелил губами, в воду вглядываясь, стало муторошно. И вроде как потемнело, словно туча нашла – птицы смолкли, вода замедлила бег. Изменилось лицо Ксандра, тоже вроде как потемнело, и смотрел он не на траву, что по берегу пробивалась, а будто видел что далеко отсюда, сам туда перетекая.
Нет, нет, нет, не уходи! – спрыгнул Айт с коня, не разобрав, что там парень выкрикнул. В кои веки испугался. Отчаянно, ведь ничто так не страшит, как неведомое.
- Выходи на берег, немедленно! - подбежав, забрал из холодных пальцев кинжал, чтоб не поранился, потянул за куртку на себя.
- Что это было? Что ты творишь? – ворчливо уже, на берегу, стаскивая с парня мокрую одежду. – Где твоё питьё чудное, хлебни.
Сам достал бутыль, а заодно и одеяло, которое вот, недавно, пристроил к седлу.
- Что ты сказал там, в воде? – заглянул в глаза и за одеяло, на плечи Ксандру накинутое, притянул к себе. И вспомнил, он ведь слышал.

- Если обещали, значит так тому и быть, - усмехнулся, не особо веря, что может быть обещан кому-то, он то ещё счастье. Поцеловал в очерченные синеватым ободком губы, согревая своими, по щеке, шее и ключице, быстро, резко, скрывая нежность, что била через край.
- В воду ледяную зачем сигать надо было? – стягивая мокрые сапоги, выливая из них воду, и растирая узкие ступни. – Сиди, я сейчас добуду огонь.
Волку не было холодно, напротив – он даже куртку скинул, набирая хворост, разводя костёр.
- Теперь сказывай, - лошади были привязаны, пламя мерно поедало наспех собранные ветви, Атайр притянул одеяло с парнем внутри к себе, забрал у него бутыль и сделал глоток.
Мёд и перец.

Отредактировано Adair Abhainnson (2018-06-04 01:33:21)

+1

20

Сейчас, когда тело кинесвита продолжало клониться ко дну ручья, медленно утопая в этом мелководье - он бы не утонул, поскольку даже при всех его талантах это было невозможно, но вот остаться лежать там, покрываясь льдом и снегом в первые дни весны… да, это было нечто из тех картин, которыми являлось ему собственное будущее. После того дня, когда его приняли в хладный плен речные воды, а их ледяной щит стал казаться стеной фамильного склепа, Лисандру Голдвину стало едва ли не абсолютно ясно: он встретит смерть от воды, и то не будут нежные волны близ силкхорнского побережья или бурное теплое течение в южной части моря двенадцати вод - нет, его финал будет северным, его примет жестокость вечной зимы, его кровь застынет в жилах навеки. Почему бы этому не случиться и сегодня? Кто может точно сказать, что боги не вели его к смерти, если многие именно в ней находят покой, а видения… они показывают только варианты будущего, которые не обязательно сбудутся, нет, только не в мире, где по земле ступают живые боги, а судьба, которую иные люди считали предсказуемой, в последний момент совершит поворот, который никто не мог предвидеть. Конец кинесвита может стать новым началом, но что-то в сердце подсказывало, что в этот день его жизнь не окончится, но продолжится - о, к чему же потянулось всё его естество в тот миг, когда волк сорвался с коня и устремился за, в сущности, чужаком в ледяную воду? ...к надежде.

«Я заклинаю тебя на жизнь», - звучал чей-то (не его ли собственный?) отчужденный голос, всё ещё наполненный древней силой, а юноша тем временем ухватился за плечи аюльского воителя, позволяя тому вытянуть себя из плена морозных чар магии, струящейся из него в воды ручья и обратно возвращающейся с частичками льда на его одежде и коже. Он был живой и теплый, он был здесь и сейчас, а больше ведь ничего и не было нужно - только чтобы Айт продолжал смотреть на него так, только чтобы его руки не расставались с этим изголодавшимся по человеческой ласке телом. «Я принимаю», - беззвучно ответил кинесвит, кажется, внутреннему голосу текущей по жилам его колдовской сущности, чувствуя, как постепенно покрываются ржавчиной железные оковы, им же на себя надетые, как эти стены, возведенные вокруг желаний сердца его разумом, рушатся, как падает эта башня, обитель условностей и страха, в которой по собственной воле оказался он заключен. «Вы расстанетесь», - голоса тревоги и ненависти перестанут звучать только тогда, когда биение жизни в нем оборвется, но теперь они потеряли свою власть над этим человеком, они - не крик ведь уже, но шепот, а его можно заглушить. «Мы встретимся», - возможно, младший сын кинна действительно был безумен, как и многие маги, но он продолжал бороться - с собой, с силой, с миром, а это делало его тем, кто может победить. «Так тому и быть», - это ведь прозвучало уже наяву?

- Если обещали, то обещанное я заберу, - вырву из звездных пальцев божества, если потребуется, без страха, но с яростью… ведь всё живое было уязвимым, ведь человек однажды уже стал богом - нужно было просто собрать достаточно веры. - Обещаю, - сказано скорее себе, нежели ли горцу, но вот его губы возвратили поцелуй, оставленный-брошенный утром, и юноша перестал думать о богах или звездах. - Может, этого я и добивался, - когда в последний раз его смех звучал так живо, так искренне? - Всё для того, чтобы могучий аюлец бежал за мной, а не от меня, - где страх, где боль, где отчаяние? - Как видишь, своего я точно добился, - довольная усмешка человека, который получил то, чего всегда хотел - больше золота, больше серебра, больше власти. - Ты остался, - его пальцы на миг замерли на серпе скул сына гор, но затем он спрятал замерзшие конечности в тепле одеяла, позволяя волку заботиться о себе путем разжигания костра - сам кинесвит, вероятно, просто продолжил бы идти, окажись он в такой ситуации один, хотя, раньше он скорее лег бы у берега и принял неотвратимость смерти.

«Видели бы меня братья», - подкралась нежданная мысль в тот самый момент, когда Лисандр осознал своё положение: он, наследник киннов севера, скайхайский кинесвит, словно дитя неразумное, сидел, закутанный в одеяло, в объятьях йольского наемника. «Мне бы никогда не позволили об этом забыть… об этой слабости», - слабость была непозволительной роскошью для таких, как он, и в его положении Голдвину приходилось либо быть сильным, либо не быть вовсе. «Никто не узнает об этом», - убеждал он себя, постепенно расслабляясь, ведь Лис, как никто другой, умел договариваться с собственной совестью и прочими своими голосами. «Я просто побуду так немного», - передавая бутыль с настойкой аюльцу, он продлил момент соприкосновения их пальцев настолько, насколько смог - слишком жадный, он пил тепло как воду, нуждался в нем как в воздухе, как солнце после долгих лет мрака.

- Я - маг, - я - всё и ничего: я - воин, но не мастер меча, я одарен магией, но не владею ей, я - кинесвит, но у меня нет ничего, кроме этого имени. - Иногда мне открываются события, которые ещё не произошли, - так редко говорилось об этом вслух, всё больше скрывалось даже от родных, и многие попросту не знали о том, что Лисандр Голдвин, их брат и друг, их соратник и сын сюзерена - чародей. - Там, - взмах руки, обращенный в сторону ручья, - я увидел нас вместе… не здесь, но где-то по течению выше, и значительно позже, не сейчас. Судьба? - он замолк на долю мгновения, но быстро продолжил. - Не важно. Нам нужно уходить, Айт. Нас ждут люди… разные люди, - нелегко было провести черту, но это следовало сделать - ради его же блага.

+2

21

То ли от выпивки чудной, то ли от пламени костра, то ли от улыбки, что теперь не прятал Ксандар, и – диво дивное, - подшучивал над аюльцем, но было тепло. И сырость весенняя отступила на время, и солнце светило ярче, даже ветер холодный стих.
Посматривал Атайр на попутчика, из ручья выуженного, наблюдая, как возвращаются краски на его лицо, и успокаивался. Отступал страх безотчётный, взявшийся непонятно откуда, острое ощущение скорой потери чего-то, кого-то важного, нужного, что никак невозможно отпустить.
Попустило.
- Да уж, - усмехался в ответ Айт, - ежели б ты в чудище какое обратился, али морок навёл, я б бежал точно от тебя, посмотрел бы как шустро.
Вряд ли. Не бросил бы. Решения Айнсон принимал быстро, самому себе доверяя, а потому знал уже – выбрал, а значит не оставил бы, пока не убедился, что помочь нет возможности, да и после.
Нет смысла гадать, как оно происходит, чем за сердце человек берёт – ликом, словом, иным чем, но вот коснулся Ксандр холодными пальцами его щеки и снова вернулось утреннее смятение.
Однако, как тут сказать о том, что тревожит, если парень признался, что маг?
Не так много у Атайра было знакомых, что обладали даром, с которым редко кто рождается, но представить аюлец мог, что нелегко это. Сам хранил тайну, кою доверил лишь самым близким соратникам, знал как оно – соприкоснуться с иной силой, что стоит подчас за гранью понимания, лишь веры требуя. И тяжко то, и силы тянет, и разум путает, иной раз уныние вселяя, другой - сомнения всякие, в силах своих, в выборе. И сбегает тогда сон ночной, и тревожат думы, тяжестью на душу ложась.

- Маг значит… - а что тут скажешь? У каждого своя тропа в жизни, своё по руке оружие. У Атайра вот – меч, у парня выходит другое.
- Видения, штука, как я понял, обманчивая. И так, и эдак толковать можно. Но, коли суждено, значит встретимся, кто знает. Не верю я, Ксандр в судьбу и предназначение, когда им все неудачи в жизни оправдывают. Мол, вот я то бы сотворил, и этого добился, да не судьба.
Он посмотрел в воду, откуда совсем недавно вытаскивал скальда. Судьба ли была тому погибнуть на мелководье, если б он не подоспел? Да глупость ведь. Здоровый парень, средь бела дня, воды по колено, разве что холодно, так не мороз же.
- Вижу я судьбу, завроде того меча, что тебе дал, уж пусть простят меня боги за сравнение,- вновь усмехнулся Айнсон. – Мог ты просто оружие в руках держать, что уверенней быть. Мог дождаться пока нападут, обороняться только. А в бой вступить – это ты уж сам решил.
Вера в судьбу, что всё решит, да и сделает за тебя - это самое пагубное, что может быть. Ты перестаешь сопротивляться, искать выход, жить. Ждёшь всё чего-то, что так и не наступит никогда, ибо завтра - как дым от костра, неуловимо, а живём мы здесь и сейчас, ежедневно выбор делая.

Сделав последний глоток, волк сжал челюсти, чтоб не сказать более лишнего. Он понимал, после случившегося чародею явно в себя прийти требуется, собраться с силами, обдумать что, мало ли.
Но после того, как парень вроде ответил ему в поцелуе,  указание выдвигаться, да побыстрее, и слова, что ждут их люди разные, звучало стремлением оградиться от него, отринуть.
Вольному - воля.
- Добро, выдвигаемся, а то и впрямь, костёр сейчас прогорит, захвораешь ещё.
Не глядя на попутчика Атайр вернул ему бутыль и пошел подтянуть подпруги у лошадей, да сбрую проверить.

Оказалось, до трактира из-за снегопада не доехали они всего нечего. А там ждал их уже горячий обед, да побратимы Атайра, весьма довольные тем, как в поселении переночевали, да подзаработали. Стремление окунуться в воду тёплую полностью не удалось Атайру осуществить не в это остановку, не на постоялом дворе, где заночевали, добравшись в сумерках. Там народу собралось столько, что спать пришлось на полу в большом зале, гурьбой. Комната была свободная всего одна, комнатёнка даже чердачная, кою уступили дружно скальду, что выглядел столь бледноватым после весеннего купания, что над ним даже не подшучивали.
В остальной части пути разговоров было мало – дорогу местами развезло, хотелось добраться уже до поселения побыстрее, да и встреченные у обочины изуродованные тела отбивали охоту до весёлых шуток.
- Это не те ли разбойнички, которых мы разогнали, прошлись здесь, - остановился было Тир. – Может похороним? Бедолагам повезло явно меньше, чем давешним купцам.
Телеги с добром были порублены в щепки, как и тела несчастных, над тёмной тучей лениво кружилось вороньё. Привычная картина, но всё равно унылая.
- Нет, - Атайр покачал головой, - не наше то дело.
Среди своих воинов пришлось вновь стать рошем – отвлекаться меньше, отвечать за всех.

- Не скальтесь у ворот, а то стража городская снова прицепится, до вечерней зари торговаться будем. Рауд, тебя касается, не вороти нос-то.
И вот только после того, как миновали городские ворота, сговорились на постоялом дворе про комнаты и еду, определили лошадей, Атайр стребовал у прислуги трактирной нагреть воды, да поболее, отложив решение всех остальных дел с вечера на утро, что бают всего мудреннее.
Или таки мудрёнее?

Отредактировано Adair Abhainnson (2018-06-07 00:38:43)

+1

22

Что для тебя значит семья и её уважение, возможность разделять кров с людьми, с которыми ты с рождения делишь кровь? Всматриваться в чужие черты родных людей, глядящих на своего потомка с искусно написанных прославленными художниками портретов в драгоценных рамах, и искать в них нечто, что могло бы объединить тебя с ними, натянуть единую между вами нить? Проходить мимо статуй великих киннов прошлого, грозно наблюдающих за ещё одним сыном золотого рода со своих каменных постаментов, и думать о том, что могло бы и тебя вознести до их высот, в одну линию с ними выставить как истинно равного? Что для тебя значит предать себя, вычерпать всю смоль из сердца, очистить перья от копоти и покрыть их позолотой, да выкрасить так, чтобы сойти за своего, улыбаться так, чтобы никто ничего не заподозрил, держать спину прямо и никогда не сходить с правильного... для них одних правильного - сотнями сапог истоптанного, кровавыми следами отмеренного - пути бесконечной череды предков? Разве возможно вечно притворяться кем-то другим, собирать крупицы брошенного кем-то счастья нищему подобно, скрывая лицо в ночи и молиться о том, чтобы никто не узнал, ведь если узнают, то будешь ли ты частью этой семьи… а если не будешь, то кто ты тогда? Быть тебе тем, кто в погоне за недостижимым - порченным, изъянами наполненным, лживым - идеалом с собой расстался или ты всё же позволишь себе освободиться… хотя бы на мгновение, но посмотри на него, но остановись и сделай выбор, о котором сожалеть не будешь - ты был честен.

◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦

Напряженной была та дорога, что вела кинесвита и его спутника из волчьего рода к городу, где им предстояло расстаться - вероятно, навсегда, но магия продолжала морозным пламенем струиться по жилам и шептать, что это всё ложь во имя спокойствия и мнимой чистоты, которую сын кинна, будто бы о святости мечтая, продолжал хранить, борясь с темными призраками подавленных желаний и страстей. Они практически не говорили, разве что по условно великой необходимости, но вели лошадей бок о бок, каждый думая о своем, а Лисандр всегда страдал от того, что думал уж слишком много, что часто подводило его к черте, за которой только мрак и зияющие пустоты. Горец и низинник, оба друг друга избегали добровольно, веря во что-то своё и собственные цели преследуя, а вскоре, после объединения с ожидающей их или скорее Айта компанией аюльцев, юноша ощутил, как пропасть между ними из слов несказанных и чувств невыраженных лишь расширилась, грозной силой подступая к пятам, словно бы на дно увлечь угрожая. Ночь в переполненном трактире, комната с подгнивающими от сырости стенами, тревожный сон с картинами мятежа и кровавыми битвами - ничего из этого северянину покоя принести не могло, но лишь усилило бурю, чьи молнии уже незримо сверкали под кожей яростными всполохами, обещая в один момент накликать гром, а что с ним и что за ним? В предрассветные минуты, перед тем, как окончательно проснуться, он всё ещё слышит, как чей-то высокий голос продолжает вещать о выборе, который только сделать - быть тебе честным.

Мрачным был тот путь, что всё же довел сына кинна в город, где его ничто не ждало - так, очередной перевал в сторону неизвестности, мест, в которых ему действительно стоило побывать. Трупы людей, оставленные воронам на корм, вновь напомнили о смерти и её неизбежности, неотвратимости конца для каждого живущего в этих землях - были ли боги в полной мере бессмертны или и ими пролитая кровь однажды может оказаться последней каплей? Шум внутри нарастал, всё больше напоминая о рокочущей песне темного моря в преддверии наближающегося шторма, и путал он мысли, от одного к другому бросая, вырывая из реальности, возвращая в те моменты, когда необходимо было вспомнить о том, что человек ты и не дух, которому крыша над головой, еда и питье для жизни ещё требовались, и голос человеческий звучать должен не внутри его головы, но вслух и громко. Тишина снятой, пусть и в приличном месте, но пустой комнаты сводила с ума - оставаться одному не хотелось совершенно, под кожей расцветали невидимые пламенные узоры и требовали они действий, и решений, и прежде всего - правды.

Смотри: последний миг, желанный миг проходит - так прикоснись к вечности, себя не помня, и рассыпься звездами.

Лисандр больше не мог сдерживать себя и к позднему вечеру окончательно утратил самообладание - все его способы привести себя в чувство были столь же успешны, сколь и попытки ребенка с одним-единственным ведром потушить загоревшийся деревянный дом. Кажется, когда кинесвит оказался напротив двери в комнату, снятую Айтом-волком, луна светила особенно ярко, но в неосвещенном коридоре её не было видно… впрочем, юноша обходился и без света. Единственный путь предсказуемо оказался перекрыт, но тогда это его не остановило - он настолько горел, что с легкостью воззвал к магии, прошептав заветные слова, которые освободили ему дорогу. Голдвин ворвался к аюльцу в том, в чем собирался спать и уже даже приступил к попыткам заснуть - простой рубахе, разве что штаны успел натянуть, когда понял, что бездействовать не сможет - и обнаружил, что тот весьма удачно находился в бочке, наполненной водой. В тускло освещенном помещении горец не мог увидеть, как заалели щеки скайхайца, но он, верно, и не заметил бы этого, поскольку... времени на разглядывания совершенно не было.

- Да, наши дороги разойдутся, - это было данностью, которую следовало признать, - но я не хочу жалеть о том, чего не сделал, - в следующее мгновение кинесвит едва ли не повис на бочке, опираясь локтями на её край, и притянул волка к себе за шею, впиваясь в его губы поцелуем. - Ты можешь не верить в судьбу и предсказания. Мы можем не встретиться больше, - в перерывах между жадными прикосновениями он продолжал говорить, - но я уверен, что после завтрашнего дня наши пути ещё пересекутся. Мне тебя обещали, помнишь? - было так легко забыть себя во всем этом. - Это - только наше начало, Айт из Йоля.

+2

23

Чего в жизни более – встреч или расставаний? Не бывает одного без другого, не считая самой первой, а потому и памятной встречи. Дорога, что привела его в Мистмур, должна была подтолкнуть к порогу женщины, что он любил когда-то и расстался, в обоюдном гневе и обвинениях.
Ведом был Атайр долгом и, чего уж от себя таить, досадой, когда собирался в путь, а потому и не спешил, почти достигнув цели.
А потому ещё, что не мог переступить порог и оставить за спиной ощущение невидимой нити, что связала его со златовласым скальдом, прорицающим то ли прошлое, то ли будущее. Не ведал Айт к добру то, али лихо накликает, но признавал, что ощущает странную близость, хотя делать этого может и не следовало бы. Если ты говоришь – нет, зачастую оно и не случается.
Завтра, решил Айнсон. Поговорю с Ксандром, а после отправлюсь по делам и тогда видно будет, задержимся мы на этом постоялом дворе, али что другое подыщем.

Несколько дней пути в относительном молчании дались аюльцу не так уж и легко, терпеть не мог, когда ни да, ни нет, определиться сразу, да и жить далее. Пусть с горькой правдой, но жилы не вытягивая сомнениями.
Далее – без присутствия, пусть и молчаливого, без бросаемых в спину взглядов, робких, но согревающих; звуков голоса, когда парень переговаривается с воинами – не с ним, о разном, в другой стороне увиденном, - такое далее Атайра не устраивало, но вот ведь в чём заковыка, потому и молчал, словно птицу, что случайно на плече задержалась, боясь спугнуть.

Что ты видел такого – в жизни, может в своих видениях, что никак не решишь, вступить ли тебе в воду, остаться ли на берегу?

Почему-то именно вода вспоминалась сразу же, подумай Айт о парне. Даже сон привиделся, когда вповалку на полу спали, с ручьём связанный. Будто стоит он в горах, возле истока ручья, узкого, сильного, весело по камням со скалы сбегающего. Только что из горсти напился, на губах привкус влаги и холода, свежий, глубокий. И ждёт он кого-то, оглядывается вниз, на тропу, в нетерпении, а там пусто. Вот тут и проснулся, с досадой. И что разбудили, посреди ночи, локтем в бок случайно ткнув, и что не дождался.
Но, то заботы утренние, а пока волк выставил служек, что воды натаскали, одарив их монетой за расторопность, и плотно закрыл дверь на засов. Вот это Айт помнил абсолютно точно, потому как знал, что место вполне приличное, но подвыпившие гости, вроде него самого, вполне могут приключиться.
Жидкая кашица для мытья, в небольшом деревянном ведёрке, отдавала яблоками и мёдом, отчего на губах сразу появился острый привкус перца, хоть и надуманный, но приятный.
Ох, и беда.
Отпускать парня не хотелось, сразу думы набегали тревожные – куда подастся, с кем, а вдруг опасность. Забрали бы его родичи, сняли тревогу с души. Об этом тоже хотел спросить поутру: откуда родом, да куда направится.

Понятное дело, что мысли вокруг одного крутились, вот и призвал, не иначе. Атайр почти не удивился, когда возле него оказался Ксандр, разве что про засов подумал, и то вскользь, потому как чего точно не ожидал, так это столь бурного натиска.
Но отвечал – приподнял голову, ловя ускользающие губы парня, Ксандр завис на крае бочки, да при этом всё что-то рассказывал. Говорун.
- Обещали, говоришь? – посмеивался Айт. – Так бери, удержишь?
Мокрыми руками потянул парня на себя, окуная в воду, а затем выпрямился в полный рост, потянулся за полотенцем, потому как по телу быстрыми каплями сбегала вода. Смахнул влагу с плеч и груди, промокнул намокшие пряди, и выбрался на пол, небрежно обернувшись всё тем же влажным куском ткани.

Они всё время то в воду окунались, то раздевались, да всё без толку, вдруг подумалось. Пора круг размыкать-то, не дело.
- Я тебя будто сызнова из ручья выудил, - усмехнулся, с удовольствием рассматривая парня, рукава рубахи которого попали в пенную воду. – Опять сушить и греть.
Сделал шаг ближе. Не той ли рубахи, что в первую ночь была, такой же ворот свободный.
Айт сделал то, что хотел ещё при первой встрече – протянул руку и коснулся трепещущей жилки на шее. Сначала пальцами, потом губами, явно ощущая под ними ритм его жизни, тепло и отчаянную тревогу. По телу сразу словно волна прошла.
Потянул рубаху с парня, откинул в сторону, огладил руками плечи, а и не узкие вовсе.
- Ты, часом, не можешь то, что поломал, на место возвратить? Я про засов. – Таки вспомнил, усмехнулся.
И подтолкнул Ксандра к кровати, что была в комнате  довольно таки внушительных размеров, с мягкой периной и без клопов – сам проверил, когда заселялся.
- Что ты там сказал про начало? – противореча себе накрыл его губы поцелуем, наслаждаясь тем, что уж в этот раз они не в холодном амбаре и не у ледяного ручья, можно не спешить.
- И про судьбу, и про что-то ещё, - опустился пальцами по груди парня, косточками уже согнутой руки вниз-вверх, по животу, легко лаская, до пояса штанов. Потянул завязки и, улыбаясь, посмотрел в глаза.
- Вроде как ты решил рискнуть, и действовать сам, одобряю, - ткань вниз, а ладонями по тёплым бокам, бёдрам, и ещё пара шагов к кровати. Пришли.
- Мне всё одно, когда мы там и где окажемся, в твоих видениях, в будущем.
Оставайся со мной сейчас.
Запустил пальцы под золотистые пряди, на затылок, и вновь поцеловал, коснулся его губ языком, чуть прикусил нижнюю, уговаривая довериться, принять и взять всё то, что давно уже бурлило в них обоих.

Отредактировано Adair Abhainnson (2018-06-08 00:52:19)

+1

24

Расскажи о своих секретных местах: о том, как поздней ночью выскальзывал из замка и брел по освещенным луной кем-то задолго до тебя протоптанным дорожкам к дальней стене и там брал в руки тренировочный клинок - нежная кожа быстро покрывалась порезами и саднила, постепенно усеиваясь причудливой сетью шрамов. Там, где мрак укрывал от чужих взоров и позволял не ждать насмешек, а ветви могучего старого ясеня клонились к земле, образуя купол из пышной листвы, ты пытался быть лучше и становился сильнее, предпочитая принести в жертву сон, дабы однажды самому жертвенным агнцем не стать. Расскажи, как особенно звездной ночью в этом царстве, скрытом от большинства людей, один кинесвит увидел двух придворных, при свете дня ничем не отличающихся от прочих, но в благословленных объятьях темноты превращающихся в дивных духов. Крепкие руки тянулись как узловатые ветви, сплетались силуэты воедино в той мере, при которой даже их тени уж больше не отделить - они жадно пили друг друга, они пожирали друг друга, они любили друг друга. Тот кинесвит не мог не смотреть, скрываясь за стволом дуба, и алые капли проступали на поверхности израненных ладоней, когда он отчаянно вцеплялся в древесную кору, дабы удержаться на месте и не упасть… и всё же пасть ему пришлось, но не в ту ночь, а годы и годы спустя - туда, куда не ведут освещенные солнцем дороги, но лунным сиянием залитые тропы приводят к отвесным скалам.

◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦

Страха нет, но есть одна лишь страсть, чьи тлеющие угли однажды обещали разгореться и выжечь всё до края мира, пустошь после себя оставив - сквозь прах к небу прорастут ещё цветы, алые бутоны роз раскроются из пепла. Как можно удержать кого-то, если и себя не держишь? Не тогда, когда ногти скользят по чужой коже, впиваются в неё глубже, отметины и метки оставляя, когда губы терзают солоноватую плоть, а фантомный вкус ещё не пролитой крови уже ощутим как почти настоящий - эти губы поцелуев не знали, нежнее нежного, тончайший шелк человеческих желаний, раздираемый когтями. Это тело не ведало любви, которая может заполнять, изливаться, быть всем и повсюду, поглощать без остатка, но эти руки уже скользят по чужим плечам, спускаясь ниже, рассеивая туман неизвестности и карты открывшихся изнова территорий составляя. Нет опыта? Верно. Есть намерение его получить. Есть мрак, клубящийся в сердце, есть зов, который тревожит плоть и душу - не поддаться ему нельзя, добровольно вскрыть грудную клетку, оголяя саму суть жизни. Есть всё, что нужно, и страха нет, он растворился в чувстве гораздо более глубоком, старше любых империй и королевств, подчиняющем себе и грешника, и святого.

- Сюда никто не зайдет, - низкий сбивчивый шепот, срывающийся на подобие тихого рыка - единственное, на что кинесвит способен в перерывах между поцелуями. - Я уверен в этом, - а если кто-то и попытается пройти сквозь эту дверь, то встретит смерть, ибо магия воспылала в нем, и требовала она найти то, что можно испепелить.

Так легко потянуть на себя волка, руками скользя по влажным прядям, чуть ужесточая хватку и в губы его улыбаясь - и прежде, чем упасть спиной на постель, сделать стремительный шаг в сторону и вывернуться, с видом триумфатора наблюдая за удивлением, появившемся на лице павшего горца. Ничуть не сложнее самому взобраться на кровать следом, привстав на коленях аккурат над его бедрами, рукой останавливая ответное движение, уперевшись ладонью в грудь, оцарапывая ту ногтями. Это ли призрак той власти, которую можно получить лишь при победе в схватке двух маний, где никакие титулы и условности преимущества не дают, а броня лишь мешает, и оружие единственное - кинжал обоюдоострый, яд на обоих концах его, прозванный им же сраженными страстью?

- Почувствуй меня, - склонившись как можно ниже, касается губами чужого уха, дланью обхватывая шею, задерживая прикосновение на выступающих косточках, слегка надавливая подушечкой большого пальца и затем отпуская, дабы упереться локтем в перины и обрести дополнительную точку опоры в мире стремительных метаморфоз, что с ним происходили. - Почувствуй это, - запоздалый ответ на легкий укус - прикусывает губу до крови в скользящем поцелуе, свободной рукой в движении оглаживая путь от плеч к бедрам, замирая там… улыбка, полная коварства и темного желания, расцветает на его лице, когда магия чувств наконец-таки просачивается наружу из плена его тела, разливаясь в воздухе. - Чувствуешь? - как неудержимо обостряются чувства, как становятся они в сто крат острее, как чары невольно натягивают все струны инструмента человеческой плоти.

Всего этого с ним не должно было случиться: золотой мальчик северной короны предназначен был для чистоты, для высокой музыки и светских приемов, но скрытое рвалось наружу с детства, позолота стиралась, обнажая антрацитовые резкие грани на первый взгляд сглаженных углов. Ему - флейта, лес, благороднейшая из прекрасных дев. Не это, нет. Ему - меч, скалы, смертное воплощение дикой природы. Это, только это. Краска не скроет правды.

- Я вот никогда не чувствовал, - выпрямляется, пальцы касаются собственных губ, стирая капли крови, и во взгляде улыбки нет - только обреченность, только безрадостное прошлое, лишенное всякой веры, - до сих пор.

+2

25

Глупо спрашивать, почему в дверь никто не сможет войти, когда её неведомо как открыл и закрыл маг, переспрашивать, а уверен ли, тоже смысла не имело, уж больно суров в миг сей Ксандр на вид был.
Добро, - бровями только повёл Айт, забывая, впрочем, тотчас и про засов, и про дверь, да и про весь белый свет за нею, в придачу.
Ничего не было важнее глаз напротив, касаний рук, губ, стонов со вздохами, закружило так, что пропустил толчок, усмехнулся, по кровати вверх на спине подтягиваясь, располагаясь поудобнее. Хотел было приподняться, потянуть на себя, ан нет, остановила ладонь на груди.
Выдохнул.
Дразнится ведь. Ведёт рукой по животу вниз, по бедру, касаясь напряжённой плоти, заставляя закусить губу, чтобы не вскрикнуть, не взмолить: сожми пальцы, не убирай.
Скосил глаза на тени, что клубились по стенам, вверх вздымаясь, перевёл взгляд на парня. Видел он подобное давеча, у ручья. Там тоже темнело, да становилось странно.
Черты парня обострились, не поймёшь, то ли изменился ликом, то ли тени так легли, мерцая. Только вот там, у воды, Ксандр вроде как отдалялся от него, таял, тут же напротив, текло извне, в водоворот вовлекая. Той, человеческой сути Атайра, что смотрела на всё широко открытыми глазами, было не по себе. Муторошно вновь, аж волоски на руках приподнялись, как в ущелье бывало, когда чуешь опасность, а не видишь, понять не можешь - откуда. Тайное же, глубинное, тёмное, что пестовалось его, да и чужой кровью, холодом текло вдоль позвоночника, отзывалось и с радостью рвалось на встречу, принимая, узнавая, смешиваясь.
И вот уже не поймёт волк, где его руки касаются шелковистой кожи парня, а где чужие тонкие пальцы прощупывают шрамы на груди – старые, и недавние, где целует он, где его, и не хватает воздуха ему – ему ли? От того, что сжимаются пальцы, коснувшись горла, и темнеет всё вокруг, полностью тенью покрытое, став тьмой. Светом, что пробивается сквозь закрытые веки. Золотистыми прядями, в которых медово отражаются тёплые языки пламени.
Не только ведь ликом миловидным притянул его чужеземец, и не речами толковыми, чем-то, что кружило сейчас вокруг, тоже. Не думал Атайр, давно уже, что найдётся кто-то, кто сможет принять его – полностью. Не только как мужчину, воина, роша, а и то, что за спиной у него стоит. Сейчас же вздохнул, втянул воздух, которого так не хватало, раз, второй, выдохнул резко, удивляясь тому, как остро всё воспринимает. Легчайшее касание, вздох, биение сердца, ожидание поцелуя, такое требовательное, непривычное, болезненное даже, словно впервые.
Впервые?
- Ты ведь не про вкус крови сейчас?
Оттолкнулся руками и сел, так что лица их напротив друг друга оказались. Сплел пальцы в замок за Ксандровой спиной, обнимая сидевшего у него на бёдрах парня.
Нет. Этот вкус знаком каждому, кто в детстве поранился, сразу ж тянет лизнуть. Или ежели упал, губу прикусив.
- Ты… - мелькнула догадка, усмиряя течение теней, что вовсе не повторяли контуры предметов, от которых падали. – Никогда не был с мужчиной? Или…? Нет.
Он даже головой покачал, говоря безмолвно «не может быть», хотя в глазах парня, в строго сведённых губах, заострившихся скулах читалось безнадёжное «да».
Многое становилось яснее. Не то, что бы волк стал лучше понимать человека, сосредоточившего на себе всё его внимание, просто тот стал немного ближе.
Айт поднял руку и пальцами обвел контур лица парня: от покрытой густым румянцем скулы к подбородку, коснулся губ, таких ярких сейчас, манящих, созданных для того будто, чтобы целовать и дабы их целовали.
Для аюльца, считавшего близость телесную чем-то столь же простым, необходимым, как дыхание, сон, еда, лишение её было сродни несчастью.

Как же мог ты жить, разуметь себя, других, свои желания, устремления, силы, дар свой магический, как понимаешь и владеешь телом, если тебя никто не касается, и ты – никого.

Айт не стал об этом спрашивать – хватало выразительного взгляда парня.
У него на лице появилась хитроватая улыбка, а глазах промелькнули довольные то ли отблески пламени светильника, то ли желтые волчьи сполохи, когда он спросил полушутя:
- Значит у тебя до меня – никого? Тогда меня действительно тебе послали.
И двинул корпусом, рывком устремляясь вперёд, под себя подминая. Уперся локтями, целуя приоткрытые губы, по шее, в этот раз крепче, оставляя свои метки, теперь сам уже повёл открытой дланью по чужому телу, запоминая, исследуя, ощущая тепло и трепет, мягкость и в неких местах заметную твёрдость. Он не обещал быть нежным, потому что руки Ксандра откровенно и требовательно оставляли полосы на его спине, пока он перетянул подушку парню под ягодицы, скользил влажными пальцами между ними, готовя к близости, и быстрым толчком входил. Замер, прижимаясь грудью, ловя чужие губы, забирая с них болезненный стон и вздох, возвращая своё дыхание.
- Смотри на меня. Будь со мной.
Приподнялся на согнутых руках, начиная медленно, плавно двигаться.
- Я беру тебя себе, - улыбнулся, недоумевая, почему говорит именно это. – До восхода следующего дня. До заката моей жизни.

Отредактировано Adair Abhainnson (2018-06-10 23:50:53)

+1

26

Всё, что у тебя есть - это огонь, старше самого мира и первых детей его, это пожар, чьи языки пламени слизывают плоть до кости, это лава, навеки преображающая очертания всего сущего. Говорили, что быть тебе льдом, застывшим в одной-единственной форме, себе же щитом становиться, закрывая глубины человеческой души от всего, что находится извне - от истины, освобождающей от любых оков в миг её открытия. Ты больше не позволишь им выбирать дороги и изменять курсы, только не после этой ночи, не после того, как почувствовал вкус свободы, так похожей на кровь и желание, сталь и соль. Чистота переоценена, а золото может быть лживо - правда в руках того, кто может её взять, и теперь она принадлежит тебе, наконец почувствовавшему себя полноценным, в какой-то мере даже могущественным. Чужой идеал перестал быть важным, остался только голод, отражающийся в глазах любовника - твоя собственная жажда, разделенная между двумя страсть, не терпящая условностей и ограничений. Его губы - соль земли, его взгляд - суть мироздания, его плоти вкус дает ответ на вопрос, мучающий в течение долгих лет. «Ты можешь позволить себе всё - украсть с неба все звезды и испить их свет в поцелуе. Ты можешь не скрываться в тенях и быть настоящим в лучах испепеляющего солнца», - нежнее, чем в ту лунную ночь, его голоса ещё не звучали.

◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦

Тело реагировало на все прикосновения мучительно остро - слишком чувствительное, слишком честное в своих реакциях - но оставался ещё разум, пусть и поглощенный страстью, но всё же тревожный, мрачный, выстраивающий собственные лабиринты. Лисандр не боялся встретить боль, ведь та была ему давним товарищем, но страшно ему было оказаться непринятым, увидеть на лице волка отвращение или насмешку - кинесвит и без этого понимал, как же существенно отличается от многих и насколько он от них отдалился. «Я никогда ни с кем не был», - не произносит вслух, но ответ на прозвучавший вопрос явственно читается во взгляде, дрожащем и уязвленном. «Мне не приходилось ни с кем сближаться», - ему хотелось быть с тем, кто взаимностью не смог бы ответить, хотя и любил по-своему, а с избранными семьей или теми, кто стремился привлечь его внимание… быть не хотелось, просто так утолить похоть или заглушить тоску с кем-то, кто мог после этим воспользоваться, шантажировать - опасно и глупо, это не было чем-то жизненно необходимым до этого момента, до того, как плоть отозвалась на плоть, и даже то незначительное расстояние, сохраняющееся между ним и волком, в тот миг показалось смертельным. Сорвавшийся с его губ требовательный стон - ближе, ближе, ближе! - так удобно позволил добиться желаемого.

- Айт! - верно, от вскрика юноша всё же не удержался, жадно отвечая на последовавший за этим поцелуй, всё сильнее впиваясь в плечи аюльца ногтями, себя не помня. - Айт, - звучит уже тише, но протяжно, как просьба.

Лисандр и не думал, что боль может приносить удовольствие, но вот с каждым толчком он чувствовал, как понемногу теряет себя прежнего, постепенно привыкая к ощущению заполненности, этим ритмичным движениям - никогда ещё не было так хорошо в собственной коже. Кинесвит выгибался в ответ на каждый новый подступ, обхватывая бедра волка ногами, и, кажется, в какой-то момент даже впился зубами в открытую шею аюльца, после оставляя нежные поцелуи поверх багровеющей метки. Стоны юноша сдерживать не пытался, хотя поначалу и беспокоился об этом, но все страхи оказались забыты - они перестали иметь значение, когда горец произнес то, что он всегда хотел услышать. Как что-то между ними могло быть неправильным, порочным? Сейчас всё то, что сдерживало кинесвита все эти годы - выдуманные людьми оправдания их собственной невежественности, ненависти ко всему от них отличающемуся - вызывало лишь смех, и он позволял себе быть радостным, едва ли не задыхаясь, чувствуя себя освобожденным и оттого счастливым. Всё было на удивление просто, всё было правильно - боги принимали эту любовь, а люди… их съедала зависть, разве нет? Теперь они могли вызывать только жалость.

- Огонь, - улыбается, прикусывая мочку уха, - моих, - серьезность волка даже забавляла, - чресел, - а смех исцелял - и кинесвит смеялся. - Мы умрем, - никакого фатализма и присущей ему трагичности, - каждый в своё время, - одни лишь факты и их неотвратимость, - но сначала мы поживем, - за ними следует скрепляющий почти что клятву поцелуй, и сын кинна обхватывает своего аюльца даже крепче, чувствуя, что скоро окончательно забудется в этом танце разгоряченных тел. - Не сдерживайся, - и весь мир исчезает в пламени.

+2

27

Нет прекрасней музыки, чем стоны страсти, разделённой на двоих, нет приятнее для слуха звуков, чем собственное имя, слетающее с желанных губ в миг наслаждения. Жар чресел – Атайр не может не рассмеяться в ответ, - холод вдоль спины, они не были здесь одни – сила, что выпустил маг, кружилась рядом, но в кои-то веки Атайр чувствовал себя цельным, словно нашёл недостающее.
- Меч, для твоих ножен, - посмеивается он, продолжая череду сравнений, глядя в смеющиеся глаза Ксандра, - что там ещё? Про луну и звёзды?
Упирается коленями, приподнимаясь, беря передышку.
Ведёт ладонями по рукам парня, заводя их вверх, над его головой, переплетает пальцы. Откровенно любуется – румянцем, припухшими уже от яростных поцелуев губами, золотом волос. Силой. Жаждой. Смущением и смелостью. Понимая, он смотрит в омут, который затягивает его всё сильнее, и не желает бороться. Ведь чувствует, что желанен. В такой миг хочется отдавать, понимая, что ничего не теряешь, лишь обретаешь, словно черпаешь из бездонного колодца.
Как выразить словами, то, что не стало явным пока для тебя самого? И Атайр кивает только, соглашаясь. Смерть не нужно звать, а уж ждать её, тратя на столь бесполезное занятие жизнь и того глупее, придёт к каждому, никого не минуя. Даже бессмертные боги, и те исчезают навек, когда в них перестают верить, что уж тут говорить о смертных.
Поживём. Я возьму всё, что ты захочешь мне дать, и отдам, что потребуешь. Столько, сколько нам отмеряно, будь то день, миг, годы. Откуда эти мысли, Атайр не знал, но ночь была столь же странной, сколь чарующей, а потому перестал удивляться. Вновь накрыл губы парня своими, понимая, что вот сейчас сам слегка дразнит, оттягивая пик наслаждения.
- Ксандр, - с лёгким вопросом-сомнением в голосе, - Ксандр, - со стоном-выдохом, вновь начиная двигаться, когда слышит «не сдерживайся», - Ксандр, - рыком в губы,  рывками вбиваясь в тело, что так сладко, горячо, охотно выгибается ему навстречу, разделяя горящее внутри пламя. – Милыч, - с улыбкой и благодарностью, опускаясь на руках, покрывая легкими поцелуями горячие щеки и плечи, выравнивая дыхание.
В сон он проваливается легко и быстро, убаюканный сопением рядом, а просыпается вновь рывком, от нахлынувшей тревоги, но успокаивается, ощутив тяжесть на плече.
Легко быть свободным, когда нечего терять, - смотрит на лунный луч, что скользит по комнате, - когда сердце бьётся ровно, не сбиваясь с такта. Только вот, сколь от себя не беги – настигнет, и прощайся тогда с вольницей, променяв её страх потери. Засыпает вновь, привалив слегка рукой умаявшегося скальда, чтоб ощущать его рядом вернее, чтоб проснуться вновь уже от стука в дверь.

- Позже придёте! – рявкает, слыша, что хотят забрать бочку с грязной водой.
И опускает ладонь на одеяло, с удовольствием поглаживая Ксандра по боку.
- А ты не вздумай уходить даже, - целует в макушку, выбираясь из сонных покрывал и вспоминая, где же штаны бросил. Свои. Чужие со всей нахальной откровенностью валяются возле кровати, вызывая на лице довольную усмешку. Как и воспоминания о ночи прошедшей, и о словах, что были сказаны.
Умываясь прохладной водой из кувшина и выглядывая в окно, где видны пока только первые прохожие, спешащие по улице, да бродячий пёс, что метит кривой ствол дерева, Атайр понимает, что готов отложить все дела, зная даже, что дома ждут его возвращения, лишь бы удержать то довольное состояние, что подарила ему прошедшая ночь. Разделить утро и заботы дневные с тем, кто стал дорог, разобраться, как далее быть.
- Сейчас мы идём завтракать, - издалека брызнул в Ксандра водой. – А затем разыщем лавки торговые, хочу подарить тебе кое-что.
Если и видели побратимы Атайра отметины на его шее, да могли соединить их с такими же у их попутчика, то молчали. Потому как кулак у роша был тяжёлый, быстрый и меткий. Да и дело то было личное, где каждый сам себе волк. Потому и расстались в зале трактира быстро по плечам друг друга хлопнув, почти без слов – у каждого дела имелись, чай не зимовать сюда приехали.

Айт был улыбчив и доволен поутру, даже прошел несколько шагов спиной вперёд, посматривая на Ксандра, заново рассматривая сердечное приобретение при свете дня, радуясь тому, как удачно вывели их дороги к случайной встрече.
- Что ты там как-то говорил, заплатишь за еду? Вот, сейчас выберешь, чем нас потчевать будут, и можешь сдержать слово, - толкнул дверь трактира, далее по улице, откуда пахло вполне съедобно. Уж не кислой капустой и прогорклым хлебом точно. – Это чтоб не возмущался, когда я захочу отдариться.

Отредактировано Adair Abhainnson (2018-06-12 00:49:46)

+1

28

- Свет моей жизни, - выдыхает кинесвит, чуть прикусывая губу, когда становится особенно хорошо, и всё естество содрогается от этого, становясь инструментом, на струнах которого играет искусный мастер - к этому моменту боль совершенно проходит, уступая подлинному удовольствию и легкой усталости, которая притупляет чувства и оставляет лишь ощущение приятной тяжести во всем теле. - Ты забыл об этом, - звучит предельно нежно, едва ли не любовно, и опьяненный взгляд, его дрожащее лазурное пламя, передает всё, что юноша в тот момент испытывает, без единого слова, но куда более явственно, непогрешимо честно, на пределе подлинной искренности. - Айт, - это имя станет последним, что он скажет в ту ночь, прежде чем наслаждение окончательно поработит его, накроет штормовой волной, делая неспособным что-либо говорить или делать - только издать слабый стон, оставляя его в скользящем поцелуе, да наконец затихнуть совсем, прильнув к теплому плечу рядом.

Сон принял сына кинна в свои милостивые объятья сразу же, как только его веки сомкнулись, а ведь раньше, до этого волка, ему приходилось долго лежать в кровати, ощущая не тяжесть чужого тела, но собственных мыслей - они-то и заставляли бодрствовать долгие часы, во сне и наяву блуждать по темным коридорам старинных замков, но в эту ночь всё было совсем иначе. Сновидения не приходили - ни радостные, ни тревожные - и покой его впервые за очень долгое время ничем не прерывался, даже в благословенной темноте будто бы присутствовало это необычное, странное ощущение безопасности, принадлежности к чему-либо. «Ты там, где и должен быть», - из кромешного мрака он, кажется, слышит божественный голос, дарящий ему бесконечную умиротворенность, а затем исчезают и звуки, и мгла, остается только пульсация живого сердца - и больше ничего, и ничего больше не надо.

◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦

Ночью было легко не помнить о том, что где-то вдали его ждет замок из белого камня и венец северной власти, и долг, который непременно нужно отдать, и пытливые взгляды, жаждущие запечатлеть миг падения четвертого сына почившего монарха. Утром всё это вернулось, дотянулось смолянистыми пальцами до кристально-чистого разума, вновь пятная его тревожностью и страхом неопределенности, а где-то на границе сознания зазвучал зловеще-раскатистый смех старшего брата, для которого Лисандр всегда был куклой, изящной и фарфорово-хрупкой - что же бы он сделал, узнай о связи младшего с горцем, наемником, мужчиной? Об этом всем отчаянно не хотелось думать, только не в момент, когда тело, глухое к доводам рассудка, вновь наливается сладостью в ответ на знакомые прикосновения. «Хотя бы что-то в этом мире ещё сохраняет простоту», - уткнувшись в подушку, он заглушил стон - приглушенный отзвук сразу же и смущения, и досады - и было намеревался позволить постели поглотить его, подобно зыбучим пескам увлекая, но тут же на обнаженную спину попали капли воды, вынудив кинесвита вздрогнуть, засуетиться, натягивая на себя одеяло, а затем неохотно переместиться в положение сидя.

- Заставляешь жалеть меня о том, что остался, - фыркает, больше играя, нежели в самом деле выражая сожаление о прошедшей ночи или пробуждении при участии ледяной влаги. - Не люблю холодную воду, - он никогда не входил в море со стороны неизведанных морей, предпочитая проводить время близ теплых силкхорнских течений и вдоль всего южного побережья киннерита с его пенными, ласковыми приливами. - Вы в своем Йоле, может, и привыкли к постоянному морозу, а я рос в летних водах, - буквально в них, ибо Эмберлин большую часть своего свободного времени в эрлинге деда предпочитала проводить либо купаясь, либо нежась на подчас раскаленном песке, а с братом они были практически неразлучны. - Дарить мне ничего не нужно, - сурово добавил кинесвит, откидывая одеяло в поисках лежащих где-то на полу штанов, которые он натянул сразу же, и рубахи. - Это плата за ночь что ли? Не приму, - верхняя часть одежды обнаружилась рядом с аюльцем, которого юноша ей же шлепнул по ягодицам, а затем стремительно вылетел из комнаты, столкнувшись дальше по коридору с побратимами волка - те, видимо, тоже на поиски съестного вышли али ещё куда с утра пораньше вышагивали. - Нечего смотреть, - невозмутимо натягивая рубаху, он исчез за дверью собственной спальни.

◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦

Вновь встретившись с Айтом немногим позже, кинесвит было хотел продолжить возмущаться, но горец выглядел таким довольным собой и жизнью, что это невольно передавалось и самому Лисандру, все планы которого обращались в прах при свете теплеющего весеннего солнца. На волка было приятно смотреть - настолько, что сердце, кажется, пропускало удар, когда тот улыбался, а это, пожалуй, тревожило больше всего... неотвратимость.

- Я слышал, что здесь в ходу китовое мясо, что из окрестностей Алкрена привозят, - в столице его тоже продавали, но сыну кинна, несмотря на любовь к морю в целом, морская снедь не очень нравилась, избегал он её всюду. - Никогда не пробовал, но… всегда можно начать, - направившись к трактирной стойке, юноша прежде намеренно задел аюльца, прижавшись к нему на пару мгновений, но затем всё же продолжил свой путь.

Предположение оправдалось: трактирщик, оценив состоятельность гостя по первым же вопросам, предложил взять на пробу китовое мясо, предварительно замоченное в эле и затем зажаренное в местных травах, а также сам пресловутый эль, в который местные добавляли какие-то особые ягоды. Присев за один из свободных столов, кинесвит неожиданно обнаружил, что не знает, куда себя деть и как принимать всё с ним происходящее: Айт собирался в дорогу-то со своими побратимами, да не собрался, отпустил их сразу по своим делам и решил с ним идти по торговым лавкам, до этого дав выбрать им завтрак… боги, да он на миг себя его женой почувствовал.

- Тебе это всё странным не кажется, нет? - или это только я, а для аюльцев подобное - обычное дело, рутина.

+2

29

В городе не так явно пахло весной, но всё же её приход угадывался. Да и было не в пример теплее, чем в полях, что простирались вокруг, ровные да гладкие, столь непривычные для взгляда горца. Под ногами местами скользила грязь, зато солнце, выныривая из-за крыш, заставляло порой щуриться.
Айт по дороге посмеивался, вспоминая утро. За слова о плате за ночь светлокудрому полагалось бы вмазать по шеям, чтоб придерживал язык, прежде думая, после молвя, но не догнал.  Вывернулся Ксандр ужом и скрылся за дверью.
Примешь, - усмехнулся тогда волк, не делая попыток догнать. – То, что я хочу подарить, уж точно на это вот, что ты помыслить вздумал, не похоже.
Сказанное про тёплые воды Атайра заинтересовало, он бы с удовольствием послушал какие истории, язык у парня был подвешен как надо, во всех смыслах, да и слова складывал умело, заслушаешься.
- Это? Да это тёплая вода ещё, вот ежели её топором рубить в ведре приходится, то да, холодновата.
Парень выглядел вполне довольным жизнью, здоровым, даже порез над ключицей затянулся, а то опасался волк, мало ли. Проснётся, за голову схватится, пусть и сам к нему пришёл. Да что там пришёл – ворвался! Воспоминания всё время отвлекали, даже пряжка на поясе застегнулась не сразу, выдавая с головой состояние аюльца. Было уже с ним такое, пусть иначе, пусть подзабылось уже, но чего самому себе голову морочить – мил бы ему Ксандр, а потому придётся спрашивать, что он про то, что меж ними мыслит. И нельзя сказать, чтоб волк пусть немного, но не тревожился по поводу ответа.
.....

На кого как, а на трактирщика Ксандр явно произвёл впечатление. Торговый люд сразу отличит настоящую золотую монету от ярко блестящей медной, когда она летит на стойку даже, не упала, звуком разнясь. Не хотелось Айту портить утра расспросами, что на языке вертелись, сдержался пока, но уж больно явно проскальзывало в повадках  парня, что он из богатого дома, приказывать давнюю привычку имеет.
- Чьё мясо? Это рыба такая, здоровенная? Слыхал я, но не пробовал.
Попробовать что новое с Ксандром он был согласен без лишних уговоров, особенно, когда тот, не скрывая желания, прикасался. Была б воля Атайра – и за руку бы с ним шёл, но здесь не тропы лесные были, люд всякий, думают разное.
-  Добрый эль, - попробовал, вытер усы. Почесал щетину, прикидывая, что на вопрос ответить.
Ведь всё, что случилось с момента их встречи было необычно, немного странно, но Айт не отказался бы ни от одной мелочи проведённых вместе часов, не желая променять на привычное.
- Ты вот о чём сейчас? – улыбнулся. – Дивно немного, да. Так ведь – весна, ей чудеса прописаны. Зелень чтоб пробивалась, сердца пробуждались.
Закинул в рот ягоду, что возле мяса рыбьего выложена была, прожевал, скривился – ай, кисло.
- Если ты про нас, то да. Сам я удивлён, что всё так обернулось. – прищурился слегка. – Не скажу, что не было у меня никогда вот, с парнем, но давно то случилось, когда жаден больно, до того, чтоб всё в жизни попробовать был.
Он отодвинул кружку и посмотрел Ксандру в глаза, давая понять, что вот сейчас – полностью серьёзен.
- Но, какие боги не свели нас вместе, для каких целей своих, что может нам неведомы, а хорошо мне с тобой, не хочу расставаться. Не знаю, куда ты следуешь, что ищешь, али от чего бежишь, но коли захочешь – будь моим гостем в Йоле.
Не замёрзнешь.
Атайр понимал, что они разные, из сторон отличных, но ежели хотят люди быть вместе – чего только не преодолеют.
Он не требовал ответа тотчас же, тем паче, что трактирщик так и норовил подойти к их столу, отвлекая. То сыру принёс, до сдобу, на полоски порезанную. Пахло, надо отметить, столь вкусно, что аж рот слюной наполнился, а потому не до разговоров на время стало – сил то потрачено ночью немало было.
Жуя и вновь улыбаясь, Айт посматривал на собеседника ласково, с удовольствием собственные отметины на парне подмечая. Ловя себя на том, что хочет пройтись губами по каждой из них, погладить, пропустить между пальцами пряди золотистые, поцеловать. Снова. И снова. И снова. От мыслей таких разливалось тепло, стекаясь тянущим напряжением вниз живота, к паху. Что ж ты делаешь со мной-то.
Хорошо, что вновь трактирщик отвлёк, вопрошая, не желают ли ещё чего, да расплатиться предлагая.

- Вроде сюда, - повернул Атайр, что ранее спросил дорогу у вышибалы трактирного.
После завтрака был он не только доволен, но и сыто ленив, но обиду припомнил.
- Ещё раз подобное вымолвишь, как утром – выставлю за дверь. Будешь стучаться учиться.
Усмехнулся.
- Вот, пришли. Заходи.
Стояли они на пороге оружейной лавки, о чем возвещала без слов вывеска в виде щита с коротким копьём.
Чего там только не было. И кинжалы, короткие, да длинные, и арбалеты мудрённые, ножи охотничьи, но расставлены перво-наперво мечи были, да и на столах разложены. Те, что подороже, с каменьями драгоценными в навершиях.
Хозяин не шибко спешил кланяться, но оценив меч за спиной у Атайра юрко вынырнул в зал, спрашивая, что предложить.
- Вот здесь у меня лучшие образцы, - развернул тёмную ткань на столе, являя миру опасный блеск стали.
- Нет, этого барахла с блестяшками не надо, - поморщился волк. – Мне нужен добрый меч, без затей. Не красоваться на площади, а убивать.
При этих его словах владелец лавки вздрогнул, но достал снизу, из выдвижного ящика другой свёрток, потянул шнур кожаный, развернул.
Взвесил Атайр меч в руке, крутнул кистью, рубанул воздух.
- Вроде ничего, пробуй, что подарить хочу.
Передал оружие Ксандру.

+1

30

- Ты никогда не видел китов? - его голос звучал даже слишком удивленно, но это была искренняя реакция, неподдельная, а всё из-за того, что кинесвит представить себе не мог, что кто-то всю жизнь проводил вдали от берегов, всё по лесам да холмам хаживая, а вот так, выйти на песчаную косу, вглядеться в горизонт и увидеть там дивных созданий, коих ни в каких озерах и реках не встретишь, только в соленых водах они водятся - никогда? Это, как ему казалось, было дико и неправильно. - Бывал ли у моря вообще? - а если не был, то как… неужто они там из своего кольца гор только в ближайшие низины спускаются, но не дальше, будто большой воды боятся. - Неужели путешествовать не хотелось, увидеть новое, мир повидать? - он-то большую часть своей молодости в дороге провел, по потаенным тропам за зверями сказочными шел, а те вели его как своего, принимали как по духу равного, и в свете звезд кинесвит не был человеком, но кем-то большим. - Ты обязательно должен побывать у моря двенадцати вод, о неизвестных водах я не говорю - там холодно и мало кто возвращается из плаваний в ту сторону, но со стороны юга… взять хотя бы здешние края, сам я дальше не заходил, но слышал, что за витмирским побережьем пролив теней есть - чудеса, настоящая магия, которая ближние острова скрывает, много там кораблей разбилось, - о, об этом он мог говорить бесконечно, увлекался слишком, но что-то в сердце особенно тянуло его вдаль, когда речь заходила о проливе теней… пусть и не добрался туда, ведь ни один путь не довел, змеей вился, уводя в сторону, словно подсказывая, что время ещё не пришло.

В своих мыслях о волшебной природе всего морского и магии северных земель в целом, Лисандр дошел до понимания того, что он в этот самый момент ест то, о чем несколько мгновений назад так восхищенно говорил: несколько шокированно глядя на блюдо, поставленное перед ним самим трактирщиком, отчаянно старающимся получить с них всю возможную выгоду, он судорожно вздохнул и прикрыл глаза, дабы собраться с духом - собственная впечатлительность подчас играла с ним злые шутки. Нет, кинесвит никогда не ограничивал себя в пище, сам ходил на охоту и свежевал добычу, приводил добытые шкуры в приличное состояние, но иногда… иногда понимание того, что он отнимает жизни ради собственного удовольствия, выбивало его из колеи, но, к счастью, это никогда не длилось долго. Младший сын кинна верил в право сильного и судьбу - всё так, как и должно быть, пусть подобное и не всегда получается с легкостью принять. У каждого ведь своя правда, верно? Есть неоспоримые законы природы, а не только им подчиняться следует, но и человеческим законам, божественным вместе с ними.

Полученный ответ на вопрос о странности происходящего сделал всё только страннее. «Вот так это всё происходит? У свободных людей, у простых людей… ты встречаешь пару и идешь с ней рука об руку, несмотря на любые невзгоды неизменно вместе?», - он совершенно не ожидал услышать приглашение вернуться с волком в Йоль, быть там его гостем, и оттого смотрел пронзительно так, пристально и тревожно, молчал. «Рагна так же пошла за медведем Наиром в своё время? Он встретил её, полюбил и за пару дней решил жениться, увез с собой в горы, навсегда отрезая от родичей, а она и счастлива была, лишь изредка своих видя… чары, точно чары», - правда была в том, что ему, кажется, и в самом деле хотелось вернуться туда, где он никогда не был, но теперь мог бы быть, а было ли у него право на это? Оставить всё, титул и имя, долг и честь ради чего - ради четырех дней и одной ночи, ради положения гостя в землях, где даже общечеловеческие законы были другие? Вдруг у Айта там уже есть семья или кто-то ещё, горцы ведь нередко брали больше одной пары себе, ежели могли - это он слышал от дружинников Дункансона, хотя те и говорили, что среди медведей подобное встречалось реже, чем у тех же волков и воронов, они за одним человеком чаще шли, выслеживали... свой ответ тем днем в трактире Лисандр так и не дал, отшутился, но на душе было неспокойно.

◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦ ◦

- Стучаться? - на улице ему легче стало, удалось привести себя в чувство. - Разве прошлой ночью я не дал понять, что никакие засовы меня не удержат внутри или снаружи? - скалится весело, вызывающе даже.

Пожалуй, подумай кинесвит о природе даров тем утром, а не прими всё превратно, оружейная лавка всё равно бы пришла на ум ему в последнюю очередь: мечи у них не были чем-то памятным, разве что старинные али со смыслом каким вложенным, инструментом считались мужским, не подарком… любовнику (от одной только мысли об этом становилось жарко, да так, что юноша едва не снес стойку с парой посохов, растерявшись на мгновение). Впрочем, аюльцы ведь практичный народ, верно? У них даже женщины украшения на себе в большом количестве носили, а не прятали в шкатулки да сундуки, как скайхайки - любым подарком у горцев следовало гордиться, а что же клинки?

- Я слышал, что в Йоле самое лучшее, - глаза в глаза с волком, взгляд не отводит, наводя на того предложенный меч, да улыбается, вскинув голову, - оружие. Это здесь выковали, в местной кузне? - вопрос к лавочнику, который тут же принялся рассказывать истории о семейном деле мужа его сестры, в подробности вдаваясь. - Как у него, - касается плеча юльца, да не отпускает, лишь клинок в сторону отвел, дабы не задеть, - будет что-то или это самый добротный вариант? - к часу посещения подарочной лавки юноша совершенно забыл о своей изначальной роли, голдвиновская порода расплавила все наспех бардовские щиты возведенные.

+2


Вы здесь » Virizan: Realm of Legends » Свершившееся » коли хочешь отыскать меня, встань на волчий след


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC